Татьяна Сохарева

По иронии, несмотря на то что в заглавие романа вынесено слово «покой», мотивом всех разговоров, которые ведутся в книге, становится тревога. Примерно так мог бы выглядеть «главный роман», написанный на материале российской истории. Поэтому столь велик соблазн подобрать ключ к «Покою» в русской литературе.
128
Общим местом в рассуждениях о «Министерстве наивысшего счастья» стала мысль, что новый роман ориентирован исключительно на политическую историю — в противовес куда более камерному «Богу мелочей». Однако главная идея Рой в том, что вне политики нет никакой личной истории.
78
Пелевин давно вышел за рамки привычных категорий и оппозиций. Намеренно сократив жизненный цикл своих романов до пары осенних месяцев, он исключил себя из литературной ситуации, вменяющей каждому писателю в обязанность явить обновленный образ мира в форме некоего большого нарратива. Поэтому на этой стезе Пелевин халтурит осознанно и прямолинейно.
265
Ранние стихи Барсковой, которыми открывается книга, очень личные, часто пересекающиеся с биографией, вбирающие в себя материал грубый и необработанный. По мере чтения эти интимные драмы и персональные катастрофы, присыпанные не всегда убедительными спецэффектами, начинают меркнуть, уступая место более сложным сочинениям.
124
Кобрина интересует то, что обычно ускользает от взгляда рядового исследователя эпохи: политические новости и сплетни, публичные скандалы, дебаты, журнальная полемика — собственно, все то, что и называется общественно-политической повесткой. Работая с этим материалом, он попутно разрушает сложившиеся представления о своих героях. Карамзин из создателя сентиментальных повестей превращается в автора, который впервые столкнул читателя своих «Писем» лицом к лицу с современной ему Европой. В новом свете предстают и патентованный сумасшедший Чаадаев, и Герцен, разбудивший русскую революцию.
90
В какой-то момент явление очередного правнука канувшего в лету белогвардейца, жаждущего правды и обращающегося к писателю как к последней доступной инстанции, способной ее восстановить, приобретает сюрреалистический оттенок. Складывается ощущение, что это персонажи известной пьесы Луиджи Пиранделло, сотню лет промыкавшись в поисках автора, наконец нашли его в лице Леонида Юзефовича.
372
Несмотря на то что эта новелла, по признанию самой Лунде, представляет собой стилизацию, история Уильяма все же сшита грубыми нитками — в его дочери Шарлотте откровенно проглядывают черты кроткой Флоренс Домби, а в первенце и любимце Эдмунде, который науке предпочел девок и кабак, отражаются все падшие красавцы мировой литературы разом.
131
Архангельский проницательно обращает внимание на связь крушения одной авторитарной системы мышления и зарождения другой: сделавшись христианином, герой начинает ревностно искать наставника, знак или хотя бы намек на то, что он на верном пути. Так, сквозь набор пыльных артефактов — концерт группы «Машина времени», джинсы Lee и Super Rifle, вагон электрички — на страницы романа прорывается нечто нездешнее, вечное, мимосоветское.
247
«Открывается внутрь» — небольшой корпус минималистичных рассказов. Местами тяжелых, но без чернухи, местами комичных и обаятельных, но как будто извиняющихся за свою необязательность. Он замечателен уже тем, что не подходит ни под одно устойчивое жанровое определение. Хоть сборник и дробится на три раздела («Детдом», «Дурдом», «Конечная»), здесь нет формальной рамки, которая бы ограничивала повествование, — текст свободно разрастается и вглубь, и вширь.
737
Сальников в целом неплохо чувствует настроение времени — душного и тоскливого, заставляющего в пришельцев верить больше, чем в то, что говорят по телевизору. К счастью, ему хватает самообладания, чтобы не вылепить из романа очередную вульгарную вариацию сюжета «мы рождены, чтобы Кафку сделать былью». Не удержался автор лишь раз, подбросив на страницы романа золотой волосок ребенка, которому минутою раньше свернули шею в мрачном подведомственном подземелье.
301
Нельзя сказать, что в «Черном кандидате» много событий. Большая часть повествовательного запала автора уходит на поддержание необходимого ему уровня сатиры. Чего только стоят персонажи второго плана: революционерка Инес, не теряющая надежду встретить «следующего Малкольма Икса»; отец Уинстона, отморозок и поэт, некогда бывший активистом «Черных пантер»; его друг Фарик, предприимчивый инвалид, антисемит и гомофоб, который называет себя «эпицентром афроцентризма».
117
Для каждого нового произведения Джулиан Барнс переизобретает язык и принципы работы с жанровыми и стилистическими регистрами. Для романа «Одна история» он намеренно выбрал поросший мхом мелодраматический сюжет, однако классическая любовная завязка лишь маскирует до поры до времени основной конфликт — между памятью и литературой.
243
Местами «Бессмертники» все же оставляют после себя ощущение стилистической рыхлости, хотя каждая из историй по-своему замечательна.
173
В двадцать пять лет Смит зарекомендовала себя как автор, способный говорить о проклятых вопросах мультикультурного общества — о цвете кожи, гендере, социальном неравенстве — без серьезной мины. В новом романе «Время свинга» она продолжает давить на болевые точки современного западного общества: ее равно волнуют отношения между матерью и дочерью, классовое неравенство и бытовой расизм.
172
  • Предыдущая страница
  • Следующая страница