Растерянное поколение

В мире, где безвозвратно утрачены «вертикальные» (поколенческие) связи, единственной опорой для человека остаются связи «горизонтальные». Слишком часто они строятся из непрочного материала: безучастной дружбы и мимолетной любви — и подобные хрупкие отношения могут сильно травмировать.

Из гувернантки в светскую львицу 

Сюжет романа, который, кажется, создан для того, чтобы быть поставленным на сцене, не нов, как не новы и даже несколько шаблонны персонажи. Но Уотсон, в отличие от ее коллег-писательниц, работающих в жанре романтической комедии, удалось наполнить произведение событийностью, потрясающими остроумными диалогами и забавными ситуациями. 

Призрак автора

Автор составляет свой «Центр тяжести» из центров тяжести других книг, собственных статей, мыслей. «Шалость удалась» — у Поляринова в итоге получился серьезный, комичный, ироничный и просто увлекательный роман, не отрабатывающий никакие травмы прошлого, говорящий о «здесь и сейчас».

Память жанра

В книге Кирилла Кобрина «История. Work in progress» стальная дихотомия личного и коллективного смягчается и граница между ними начинает мерцать, пропуская туда и обратно. Слово «история» раздваивается: глобальная, нависающая history уступает место для локальной story.

(Не) будьте как дети

Как бы Габуев ни подчеркивал национальность своих персонажей, как бы ни выстраивались оппозиции между разными народностями, представить себя героем этих рассказов все равно сможет каждый. Для Габуева обращение к теме национальности —скорее способ посмотреть на человека вообще, а национальность —лишь увеличительное стекло.

Филологическая дева

История Вирджинии Вулф начинается со смерти первой супруги отца писательницы — и заканчивается годы спустя после ее самоубийства. Повествование движется нелинейно: то хронологию нарушают сведения о группе английских интеллектуалов Блумсбери, то — история об основанном Вирджинией и ее мужем Леонардом издательстве «Хогарт-пресс», то — описание отношений с русскими писателями.

Память жанра

В книге Кирилла Кобрина «История. Work in progress» стальная дихотомия личного и коллективного смягчается и граница между ними начинает мерцать, пропуская туда и обратно. Слово «история» раздваивается: глобальная, нависающая history уступает место для локальной story.

Дарья Эпштейн. Теодор

В «Опытах» – история деревенского пса-калеки по кличке Теодор, которая на самом деле вовсе и не про пса, а про людей.

Рыцарь нашего времени

«Человек, который убил Дон Кихота» — не экранизация Сервантеса, а лишь фантазия на тему. Конкретнее: перенос знакомых образов в сегодняшний мир. Такое осовременивание меняет и событийную канву, и историко-социальный ландшафт, но сатирическая тональность и смысловая насыщенность сохраняются.

(Не) будьте как дети

Как бы Габуев ни подчеркивал национальность своих персонажей, как бы ни выстраивались оппозиции между разными народностями, представить себя героем этих рассказов все равно сможет каждый. Для Габуева обращение к теме национальности —скорее способ посмотреть на человека вообще, а национальность —лишь увеличительное стекло.

Филологическая дева

История Вирджинии Вулф начинается со смерти первой супруги отца писательницы — и заканчивается годы спустя после ее самоубийства. Повествование движется нелинейно: то хронологию нарушают сведения о группе английских интеллектуалов Блумсбери, то — история об основанном Вирджинией и ее мужем Леонардом издательстве «Хогарт-пресс», то — описание отношений с русскими писателями.

Повторяющиеся союзы

Пелевин давно вышел за рамки привычных категорий и оппозиций. Намеренно сократив жизненный цикл своих романов до пары осенних месяцев, он исключил себя из литературной ситуации, вменяющей каждому писателю в обязанность явить обновленный образ мира в форме некоего большого нарратива. Поэтому на этой стезе Пелевин халтурит осознанно и прямолинейно.

Книга о чудовищах

Тексты Артема Серебрякова из сборника «Чужой язык» можно назвать визуальными, его фразы иногда построены так, словно он описывает картины, предстающие его внутреннему взору. Но зачастую не видно продуманной структуры, только сам собой увлеченный язык.

Выписали

Есть такой жанр – «книга знаменитого актера»: анекдоты, откровения, известные личности. «Палата № 26», к счастью, не про это. Басилашвили по складу ума и характера вовсе не похож на «актера». Он не красуется, не позирует, откровенен, ворчит искренне и немного по-стариковски. Перед нами — один день из жизни пожилого человека, который лежит в больнице.

Хроники жизни

Книга Хмелёва на поверку оказывается самой настоящей имитацией бара, где читатель занимает роль бармена, который слушает тысячу и одну историю, обрывки каких-то анекдотов, чужих споров и признаний в любви. Герой — постоянный посетитель, который приходит сюда каждый вечер и рассказывает хроники своей жизни.

Юлия Бибишева. Елки зеленые

Словно фрагмент документального фильма рассказ Юлии Бибишевой «Елки зеленые» выхватывает эпизод из жизни военного городка и одного хорошего человека.