Конрад не единожды пытался подступиться к жанру автобиографии, но всякий раз уклонялся от прямого высказывания — прятался за философскими отступлениями и юлил. «Личное дело» было опубликовано в 1912 году, но существует и более ранняя серия автобиографических набросков — «Зеркало морей». Однако это не столько воспоминания, сколько сборник лирических зарисовок, навеянных «великой страстью» писателя — морем. Более поздние «Заметки о жизни и литературе» также представляют собой довольно разрозненную коллекцию ранее опубликованных очерков. Все эти наброски следует рассматривать как попытку обобщения, а не как честный разговор о себе. В каждой фразе Конрада, составившей «Личное дело», просматривается желание укротить стихию, не менее своенравную, чем море, — жизнь.
Нам говорят: никогда не читайте аннотации — но куда ж без этого, особенно когда издательское описание уже есть, а сама книга еще не вышла. И в случае с Рубановым от восхищения захватывает дух: главный герой нового романа мастера изображения сверхчеловеков — женщина! Впрочем, уже на странице с оглавлением понимаешь, что ожидания твои были обмануты, а во время чтения осознаешь, что еще и ого-го как.
Привлекательным для гипотетического читателя бестселлеров может оказаться и то, что стихи Сальникова энигматичны, их надо разгадывать, расшифровывать. Условием для расшифровки является знание современной поп-культуры, особенно кино, а также набора бытовых реалий российской жизни — довольно расхожий читательский багаж. Дополнительная опция — интертекст, тем, кому она доступна, общий поэтический квест кажется только занимательнее.
Диктатор отправляется на «гастроли» — страну посмотреть и себя показать, но, разумеется, понятно — это не классический травелог, где важнее сам принцип путешествия, а странствие в личные глубины, о которых нельзя было и подозревать, испытание сердца, взлом тайников души, ментальное самоубийство и последующее, едва ли не магическое, оживление. Иными словами, все круги ада, которые необходимо пройти, чтобы что-то узнать о себе и о мире, в котором ему приходится играть диаметрально противоположные роли.
Нельзя не принимать во внимание, что мы держим в руках книгу, посвященную именно классической поэзии, — в диапазоне от Грибоедова до Бродского, — и основанную на субъективных впечатлениях поэта-консерватора (отзывающегося о современных стихах редко — и в основном в полемическом контексте), а потому принципиального радикализма ждать не стоит; но и точность научного исследования — не про Кушнера. И, наверное, подобный уровень высказывания будет интересен именно начинающему: «Лирический дар — редкий дар. Что такое лирика? Это особое, горячее внимание к человеку, к любому предмету, любой вещи на земле, а не только стихи о любви…».
Говорить о «Рымбе» много как минимум сложно – она и по-хорошему, и по-плохому простая и понятная, не слишком вдумчивая, но несомненно удачная.
Привлекательным для гипотетического читателя бестселлеров может оказаться и то, что стихи Сальникова энигматичны, их надо разгадывать, расшифровывать. Условием для расшифровки является знание современной поп-культуры, особенно кино, а также набора бытовых реалий российской жизни — довольно расхожий читательский багаж. Дополнительная опция — интертекст, тем, кому она доступна, общий поэтический квест кажется только занимательнее.
255
Сегодня в рубрике «Опыты» подборка Юрия Казарина «Побуду пустотой» — звонкая и невесомая поэзия первого снега.
200
Очевидно, что к замятинской антиутопии фильм не имеет никакого отношения. Хотя политическое звучание здесь столь же отчетливо. Ведь нашествие двойников — не вирусный курьез, а классовая война.
112
Диктатор отправляется на «гастроли» — страну посмотреть и себя показать, но, разумеется, понятно — это не классический травелог, где важнее сам принцип путешествия, а странствие в личные глубины, о которых нельзя было и подозревать, испытание сердца, взлом тайников души, ментальное самоубийство и последующее, едва ли не магическое, оживление. Иными словами, все круги ада, которые необходимо пройти, чтобы что-то узнать о себе и о мире, в котором ему приходится играть диаметрально противоположные роли.
438
Нельзя не принимать во внимание, что мы держим в руках книгу, посвященную именно классической поэзии, — в диапазоне от Грибоедова до Бродского, — и основанную на субъективных впечатлениях поэта-консерватора (отзывающегося о современных стихах редко — и в основном в полемическом контексте), а потому принципиального радикализма ждать не стоит; но и точность научного исследования — не про Кушнера. И, наверное, подобный уровень высказывания будет интересен именно начинающему: «Лирический дар — редкий дар. Что такое лирика? Это особое, горячее внимание к человеку, к любому предмету, любой вещи на земле, а не только стихи о любви…».
237
Говорить о «Рымбе» много как минимум сложно – она и по-хорошему, и по-плохому простая и понятная, не слишком вдумчивая, но несомненно удачная.
270
Сегодня в рубрике «Опыты» сильный реалистический рассказ «20/14» Андрея Темнова о частной жизни, в которой отражаются события большой истории.
704
В «Дамбо» — даже при наличии сказочного главного героя — сохраняются реалистические условия, которые сковывают полет бертоновского воображения.
189
Говоря об одном и том же, Мария Галина пользуется совершенно разными инструментами — и наравне с серьезной терминологией и нацеленными на проницательного читателя отсылками будет пассаж о том, что Средневековье представляется нам либо как «ужас-ужас», либо как «восторг-восторг». Отсюда же — и желание реабилитировать массовую культуру, не отвечающую на индивидуальный запрос, а чутко улавливающую потребности коллективного бессознательного.
480
Чтение романа Анны Болавы «Во тьму» — словно захватывающее и тревожное погружение на дно озера с русалками или подъем на старый запыленный чердак, в темнóты памяти. Занятие сложное и не для слабонервных, но очень уж увлекательное.
286
«А экскаватор? А пятерочка? А светофор? А дружеская верность? А любовь?» — спрашивает поэт Андрей Гришаев. Ответ вы можете попытаться найти в пятничной рубрике «Опыты».
340
Поначалу кажется, что перед нами хороший задел для феминистской антиутопии — с пугающими перемотками в прошлое, в которых объясняется, как так вышло, что в XXI веке американским женщинам можно только заниматься домом, смотреть телевизор (в основном, программы по домоводству) и почти нельзя говорить, а уж тем более читать и писать — вплоть до элементарного списка продуктов, без которого, грозят нам лайфкоучи, рискуешь скупить полмагазина. Однако с какого-то момента все эти тщательно завязанные узлами ниточки сплетаются в какой-то беспорядочный комок, который еще и приходит в движение, все набирая и набирая обороты.
253