Хроники жизни

Книга Хмелёва на поверку оказывается самой настоящей имитацией бара, где читатель занимает роль бармена, который слушает тысячу и одну историю, обрывки каких-то анекдотов, чужих споров и признаний в любви. Герой — постоянный посетитель, который приходит сюда каждый вечер и рассказывает хроники своей жизни.

Феминизм по-советски

«Одеяло из лоскутьев» Любови Копыловой с натяжкой можно назвать литературой, но с определенностью — важным литературным фактом, ярким документом ранней советской эпохи, положившей начало изменению роли женщины в социальной жизни.

Обобщенные координаты

Ранние стихи Барсковой, которыми открывается книга, очень личные, часто пересекающиеся с биографией, вбирающие в себя материал грубый и необработанный. По мере чтения эти интимные драмы и персональные катастрофы, присыпанные не всегда убедительными спецэффектами, начинают меркнуть, уступая место более сложным сочинениям.

Детская бытовая магия

У «Калечины-Малечины», как это принято говорить, «хорошая родословная». Самые глубокие корни романа — в фольклоре, плодородные почвы повыше — миры Гоголя, Платонова, и, конечно, Ремизова, благодаря произведению которого возникли и название, и образ главного мистического персонажа — Кикиморы, живущей за газовой плитой.

Отчего так в России

«Оскорбленные чувства» — первое художественное высказывание автора, лишенное кавказского ориентализма, и потому особенно знаковое. В попытке запечатлеть кафкианский абсурд современности автор обращается к языку писателей-модернистов XX века и выдает детективную историю о городе, застигнутом волной доносов.

Эклектика и классика

Сборник причудливых рассказов Елены Долгопят удивляет сочетанием традиционных для русской литературы тем и элементов модернистской игры с читателем. Это рассказы о поиске смысла жизни, стремлении к красоте, жажде обретения счастья и быстротечности времени.

Феминизм по-советски

«Одеяло из лоскутьев» Любови Копыловой с натяжкой можно назвать литературой, но с определенностью — важным литературным фактом, ярким документом ранней советской эпохи, положившей начало изменению роли женщины в социальной жизни.

Обобщенные координаты

Ранние стихи Барсковой, которыми открывается книга, очень личные, часто пересекающиеся с биографией, вбирающие в себя материал грубый и необработанный. По мере чтения эти интимные драмы и персональные катастрофы, присыпанные не всегда убедительными спецэффектами, начинают меркнуть, уступая место более сложным сочинениям.

Детская бытовая магия

У «Калечины-Малечины», как это принято говорить, «хорошая родословная». Самые глубокие корни романа — в фольклоре, плодородные почвы повыше — миры Гоголя, Платонова, и, конечно, Ремизова, благодаря произведению которого возникли и название, и образ главного мистического персонажа — Кикиморы, живущей за газовой плитой.

От шутки к драме

Толстой в «Истории одного назначения» предстает бойким удальцом, охваченным духом реформаторства. Его сочинительство почти не затрагивается — лишь вскользь упоминаются «Севастопольские рассказы», «Детство». Причина невнимания в том, что новый фильм Авдотьи Смирновой не байопик, а Лев Николаевич не главное действующее лицо.

Елена Сунцова. Облако поверх туч

В рубрике «Опыты» большая премьера – поэтическая подборка «Облако поверх туч» Елены Сунцовой, в которой соединились все поглощающая тьма и повсюду проникающий свет.

Отчего так в России

«Оскорбленные чувства» — первое художественное высказывание автора, лишенное кавказского ориентализма, и потому особенно знаковое. В попытке запечатлеть кафкианский абсурд современности автор обращается к языку писателей-модернистов XX века и выдает детективную историю о городе, застигнутом волной доносов.

Эклектика и классика

Сборник причудливых рассказов Елены Долгопят удивляет сочетанием традиционных для русской литературы тем и элементов модернистской игры с читателем. Это рассказы о поиске смысла жизни, стремлении к красоте, жажде обретения счастья и быстротечности времени.

Страна невиданного счастья

«Улыбка химеры» Ольги Фикс, прикрываясь подростковой кепкой, оказывается на поверку очень неуютной антиутопией с безусловными реверансами в сторону братьев Стругацких; совсем взрослой прозой про реальность, которая только кажется выдуманной и мифической, а на самом деле слишком похожа на настоящую жизнь.

Павел Миронов. Звонок

Рубрика «Опыты» обновляется после отпуска большим вызревшим текстом Павла Миронова. Об одиночестве, сострадании, дружбе — рассказ «Звонок».

Таланты и поклонники

В своем исследовании общества Нового времени Антуан Лилти говорит о неизменных вещах: механизмах популярности и том, что из этого следует – массовом распространении нежелательных образов знаменитостей, отождествлении частной персоны с ее образом, размытии границ между публичным и личным.

Музей быта

Елена Катишонок потрясающе управляет вещным миром. Каждая деталь — ших-ших веничек, пфефферкухены, серая мочалка на тесемках, асфальтовые мокрые галоши — обрисована резко и выпукло. И расставлять эти акценты она умеет по местам, как в любимом доме — сюда вазочку, сюда салфеточку. Показывает все эти экспонаты музея быта автор в том темпе, который считает нужным, и этих разгонов-замедлений даже не замечаешь, череду коридоров и комнат проходишь так, как угодно хозяину, сдающему квартиру внаем.

Письма путешественника во времени

Кобрина интересует то, что обычно ускользает от взгляда рядового исследователя эпохи: политические новости и сплетни, публичные скандалы, дебаты, журнальная полемика — собственно, все то, что и называется общественно-политической повесткой. Работая с этим материалом, он попутно разрушает сложившиеся представления о своих героях. Карамзин из создателя сентиментальных повестей превращается в автора, который впервые столкнул читателя своих «Писем» лицом к лицу с современной ему Европой. В новом свете предстают и патентованный сумасшедший Чаадаев, и Герцен, разбудивший русскую революцию.

Мария Зелинская. Конец света

Рассказ сценариста и драматурга Марии Зелинской «Конец света» — это история об апокалипсисе, который произошел в одной верующей семье. Обнажающий откровенное мракобесие, этот текст тем не менее не похож на пасквиль, а написан с большим тактом и состраданием.