Закрытый клуб: регистрация или вход с паролем
 
 
Евгения Некрасова:

Текст: Полина Бояркина

В 2021 году у писательницы Евгении Некрасовой вышли книжный сериал «Кожа» и сборник «Домовая любовь». Опубликованная Bookmate Originals «Кожа» — история о белокожей крепостной крестьянке Домне и темнокожей рабыне Хоуп, которые меняются судьбами, а «Домовая любовь» — своего рода исследование феномена дома и семьи в рассказах, повестях и поэмах. 

В декабре в Санкт-Петербурге состоялась презентация «Домовой любви», которую провела главный редактор «Прочтения» Полина Бояркина. В продолжение этого разговора и в преддверии выхода бумажной версии «Кожи» в издательстве Popcorn Books Евгения Некрасова и Полина Бояркина обсудили, почему будущее российской литературы — в гибридности, возможно ли написать текст о другой культуре без апроприации и как работает магическое сознание. Подробности — в новом выпуске серии интервью с молодыми авторами.

 

— Женя, расскажи, пожалуйста, как создавался сборник «Домовая любовь»? Как возникали тексты, все ли они писались специально для этой книги? Здесь как бы получается, что пространство дома, которое становится ключевым образом сборника, расширяется от собственно квартиры, дома до города, до страны, до природы в целом. Поэтому очень интересно узнать, что было поводом для создания разных текстов. 

— Сборник изначально не задумывался прямо как сборник, просто я живу, живу, живу и пишу. То есть я переживаю какие-то моменты, в частности, здесь есть тексты, которые написаны за последние полтора-два года, и один-единственный текст, который как раз про Волгу («Лётка, или Хвалынский справочник». — Прим. ред.), очень старый, был написан восемь лет назад, я даже думала его убрать, но он очень нравится Даше Сапрыкиной, редакторке этой книги. Поэтому тексты писались, писались и писались, появлялись для различных проектов или в различных ситуациях, как «Музей московского мусора», который я написала в Коломне, в арт-резиденции. 

Было два фактора. Первый — я на протяжении последних года-полтора пыталась купить себе квартиру в Москве, очень много путешествовала по городу и заходила в чужие дома. Смотрела, как живут люди, узнавала какие-то подробности, которые мне даже не нужны были: ну там, почему они разъезжаются, размениваются и продают квартиру — то есть какие-то странные, личные вещи. Ты видишь интерьер, видишь, как люди живут, видишь их посреди быта, в тапках, в халатах, видишь очень много разных районов, очень много разных архитектурных ансамблей и одновременно среду. Внутриквартирную, внутриподъездную, внутрайонную. Очень много я узнала про риэлторские дела, и это тоже в сборнике отчасти отражено. Найти красивый дом и красивый район достаточно сложно в Москве. 

Второе обстоятельство, на фоне которого создавались эти тексты, — это то, что с тех пор, как я стала признанной авторской (хе-хе), я много путешествую по России (не только по России, но в основном по России), и это совершенно потрясающе.

 
Дом — это не только стены, интерьер, экстерьер, урбанистика, архитектура, это в том числе и Родина, в таком не пошлом (если такое еще бывает, а я верю, что бывает) смысле этого слова.

Я стала открывать для себя Родину и бывать в таких местах, где никогда бы в жизни не побывала — просто потому, что мои жизненные обстоятельства меня туда бы не занесли. Я побывала в Иркутске на фестивале, там побывала на Байкале — и так появился текст, который изначально назывался «Дочь рыбака», а потом мы его переименовали в «Кумуткан». Байкал меня совершенно поразил, там я увидела нерп впервые в жизни. Потом я оказалась в арт-коммуналке в Коломне и там написала текст о мусорных бунтах. 

Это было достаточно неожиданно: я стала писать о разных местах, о разных домах — о чужих домах, поскольку это не мой дом, а я приезжаю и его исследую (я понимаю, что это по-прежнему несколько колонизаторски, но я исследую его как можно осторожнее). Или я исследую (как, в частности, в тексте, связанном с Коломной) Москву, как она влияет на другие города издалека. Очень интересно, что она влияет по-разному, через тот же самый мусор и так далее. 

Таким образом получились тексты, некоторые из которых экологические, собрался корпус. Мне кажется, то, что мы сейчас сделали с моими коллежанками Экологическую школу литературных практик, связано, в частности, с тем, что я стала путешествовать, стала смотреть. Я задумалась над этим, мы стали разговаривать и сформировали концепт. В общем, это просто моя жизнь. 

Два текста натолкнули меня на мысль о том, что это будет сборник о доме. «Банкомать» — история про девушку, которая оказывается беременна во время пандемии (а был определенный период, два-три месяца, когда невозможно было сделать бесплатный аборт, только по медицинским показаниям, во время первого локдауна, если я не ошибаюсь). У нее нет денег заплатить за квартиру, она беременна, и из нее начинают выходить деньги, она начинает рожать деньги, ей ребенок как бы дает взятку, чтобы она от него не избавлялась. Это сатира в том числе на материнский капитал. За ним, по-моему, написался рассказ «Квартирай» — про то, как девочка ищет себе квартиру в Москве и одновременно, найдя квартиру, ищет себе идеального партнера для этого квартирая, но потом, когда его находит, узнает, что этот парень — выживший еще ребенком при взрыве многоэтажки в Москве, и она от него отказывается из-за ужаса памяти, который он с собой носит. Так я начала собирать тексты, или они сами начали собираться в книгу. 

Единственный, который специально писался для этого сборника, — завершающий текст, и я понимала, что он будет завершающий: он про мое отношение к архитектуре, про то, как можно было бы все перестроить. Вообще, я пишу только фикшен, но здесь есть какие-то вещи, которые частично имеют какие-то черты автофикшена. «Музей московского мусора» — автофикшен, понятно, потому что там есть я. «Культурный слой» — поэма про мою семью и про мою дачу вплоть до имен, я, кстати, никогда так раньше не делала. Так вот, текст специально написанный для сборника, — это «Молодые руины», где девушка руками перестраивает здания и заброшенный завод. Это вот именно тот завод, который у нас был рядом в 1990-е и почти все 2000-е, в десяти метрах от дома, где я выросла, то есть это не прямо автофикшен-истории, но мои родные декорации. 

— Я как раз хотела спросить о последнем тексте сборника («Культурный слой» / «Жня»), потому что прямо чувствуется, что это наиболее автофикциональный текст. Если брать остальные твои тексты, в них все-таки меньше автофикшена. Принципиально ли для тебя было то, что этот текст, наиболее наполненный какими-то биографическими элементами, не рассказ, а именно поэма?

— Я не могу сказать, принципиально это было или нет, потому что я живу — я пишу. Я сидела на даче, потому что больше всего на свете — это ужасно, но — я люблю сидеть на даче, где никого нет. Мои родители построили очень красивый дом, в двадцати минутах ходьбы от своей квартиры, но приходят на дачу только сажать и копать, а я обычно сижу на веранде с книжкой. 

И я просто жила на даче, и просто получился этот текст. На этой даче есть специальная комната, теперь мой кабинет, там есть мой портрет, мама повесила с какой-то афиши. То есть это прямо мое место. Там должна была быть комната для моего дедушки, мы, собственно, для этого и строили, но дедушка умер, не успел там пожить. Какое-то странное место, которое, когда они были живы, было просто землей, на которой мы что-то сажали и выживали за счет этого в девяностые и в начале нулевых. И это болезненный момент, поэтому я очень много об этом думаю. Помимо этого есть всякие странные совпадения, описанные в поэме, вроде того, что у дочери Платонова была дача в Кузнечиках, а Кузнечики — это место, которое находится рядом, и многоэтажки этого района видны через поле от нашего СНТ (садового некоммерческого товарищества. — Прим. ред.). Поэтому все смешалось, и получился этот текст, который стал завершающим. Мне кажется, что книга собралась каким-то естественным образом — про дом, про путешествие и про возвращение домой. То есть в конце это прямо возвращение домой, немножко такая «Одиссея». 

— То есть для тебя нет какой-то существенной разницы между тем, писать прозу или поэзию? То есть как пишется — так пишется? У тебя нет ощущения, что этот сюжет, эти ощущения должны быть зафиксированы в таком-то жанре или роде, или есть?

— Ну как сказать, я не считаю себя поэтессой или поэткой, потому что я знаю настоящих поэток — Оксану Васякину или Галю Рымбу. И просто так со мной случилось, у меня было достаточно мало времени, мне надо было написать какой-то большой текст — я сейчас говорю конкретно про «Музей московского мусора». Там было много всего: музей, калачи, Маринкина башня, Воловичи — человека, кстати, который был активистом в этих протестах, посадили реально по «дадинской» статье, по-моему, месяц назад.

 
Я сначала хотела писать про Марину Мнишек, потому что она такая прямо феминистка, которой пришлось, как и всем женщинам, чтобы быть у власти, с какими-то мужиками связываться непонятными — в прямом смысле непонятными, Лжедмитриями. И я просто решила, а почему, собственно, это не может быть поэма?

И так случилось практически со всеми поэмами. «Домовую любовь», поэму про домовиху и жиличку в одной квартире во время пандемии, я писала изначально для Esquire. Я поняла, что текст про домовиху — особенно про такую, как Буйка, — должен быть чем-то вроде песни, и поэтому получилась поэма. Я очень люблю писать поэмы, я просто рассказываю какую-то историю, и это получается таким образом. Мне нравится, что кто-то называет это поэмой или пишет, что я поэтесса. Таня Новоселова, директорка нашей школы, шутит, что вот сделали школу — Оксану Васякину научили писать прозу, а Женю Некрасову научили писать поэзию.

— Ты назвала «Домовую любовь» сборником рассказов, а я принципиально уходила от определения сборник рассказов. У Елены Васильевой вышла совершенно замечательная статья про книги «Время вышло» и «Время обнимать и уклоняться от объятий» — сопоставление такого, с одной стороны, традиционного формата сборника рассказов, который, как кажется, сейчас переживает некоторый кризис, а с другой — гибридного, нового формата. И мне показалось, что «Домовая любовь» — это как раз гибридный формат. Потому что есть и поэтические, и прозаические тексты, вкрапления поэтических в прозаические, плюс «Лётка, или Хвалынский справочник» — я даже не знаю, как определить его жанровую принадлежность, потому что само повествование там как раз такое певучее, поэтическое, сказовое, но при этом есть включения чуть ли не словарных статей. Как тебе кажется, это сейчас действительно тот новый формат, к которому нам нужно переходить — кросс-жанры, кросс-темы, пересечения между разными видами искусства?

— Разумеется. По-моему, там даже написано, что это сборник рассказов, поэм и повестей: я так попросила написать в аннотации. Но, разумеется, я считаю, что нам надо стремиться к кросс-жанрам, и мы видим самые разные авангардные тексты, та же «Рана» Васякиной, где много кросс-жанров: автофикшен, поэзия, эссеистика — и все вместе это составляет роман. 

И «Сестромам» тоже был такой же. С моими текстами поэтому всегда проблема. Потому что когда человек ждет, что это будет сборник рассказов или повестей, и если он не знает, кто я, он, скорее всего, удивляется, почему вот здесь то и это, почему в поэмах нет рифмы, почему вообще поэмы, почему пошел магический реализм, все ведь хорошо было. А мне все это очень нравится, я буду продолжать, очевидно. Но это достаточно сложный путь, потому что это редко воспринимается публикой, кроме каких-то любителей, которые знают, кто я. 

И с критикой тоже проблема. Я не видела ни одной статьи про этот сборник. Про «Кожу», которая пока полувышла, так как существует в электронном формате, как аудиосериал, и еще не выходила бумажной книгой, написано уже достаточно много. 

А этот сборник целостнее — органичнее, если угодно. И, может, не менее резкий, не такой очевидный, его очень сложно воспринимать. Я даже не думаю, что его многие прочли. Просто потому что когда люди видят, что это сборник, думают: ладно, я прочитаю лучше роман какой-нибудь. И это гигантская проблема, потому что, с одной стороны, надо обязательно работать в подобных кросс-жанрах, кросс-текстах и так далее, делать какие-то гибридные штуки — мне кажется, только такие вещи сдвинут куда-то литературу. Это пафосно, наверное, звучит, даже не в плане, что Женя Некрасова сдвигает литературу в России, я же это для себя делаю... Но, с другой стороны, это сложно, даже с точки зрения маркетинга и восприятия. Я вижу, насколько это сложно, но при этом тематические сборники рассказов, составленные разными авторами и авторками (например, антология «Одной цепью») имеют судьбу достаточно интересную, хотя, наверное, как раз потому что они достаточно традиционные по жанру, там есть поэзия, но в основном — это рассказы. В общем, за этим будущее, но когда оно настанет, я не знаю.

 

— А расскажи, пожалуйста, о «Коже». Как возник этот текст?

— Ко мне обратился Bookmate, предложил написать литературный сериал. Я предложила три идеи на выбор. Команда Bookmate выбрала самую сложную в реализации. Ну и мне пришлось писать. Я давно мечтала написать историю про крепостную, но не знала, как подступится. Понимала, что это, скорее всего, будет история про побег. Потом я, когда думала над идеями для сериала, наткнулась на императорский указ про наказание за участие в работорговле, в котором говорилось в том числе про то, что любой темнокожий раб на российской земле обретет свободу. Так я поняла, что у меня будут две героини, русская белая и американская темнокожая, и что они обменяются кожей. 

— Какие у тебя были опасения, когда ты решила сделать главную героиню чернокожей рабыней? Оправдались ли они?

— Я — хоть, может, это и иллюзия — существую в общемировом культурном контексте. Читаю, смотрю на английском. Поэтому я, конечно, понимала, что это может оказаться апроприацией. Но скорее в глазах других людей. Мне в первую очередь было важно самой с собой разобраться. Вступительные слова про мои мотивации и интенции написаны были мной для себя, когда я пыталась приступить к «Коже». Потом уже я решила, что могу опубликовать их в качестве пилотных слов для всех. Для меня они сработали — ну для того, чтобы я «Кожу» написала. Что касается остальных... Мне кажется, вопрос апроприации в этом тексте не сильно обсуждался, открыто точно нет, у нас общество пока не готово обсуждать эту проблему, не заинтересовано пока в ней. 

— Язык «Кожи» очень необычный: предметы, люди, места не называются прямо, но даются описательно. Какую задачу ты решала таким выбором? 

— Как раз так я пыталась описать далекие от меня культуры: русскую крепостную домашнюю, русскую крепостную крестьянскую (бедную и богатую), дворянскую, русскую промышленную — и совсем далекие: культуру американских темнокожих рабов и их рабовладельцев.

 
Я хотела уйти от штампов исторического и колониального романа. И от штампов дворянского романа и от штампов романа об угнетенных глазами образованных авторов канона XIX века. То есть я именно хотела избавится от любой апроприации, колониальноcти и штамповости с помощью такого языка.

— Было ли какое-то отличие в работе над сериалом от работы над романом?

— Да, но не сильное. Наверное, если бы я писала роман, то у меня бы было больше времени. И еще я старалась в финале каждой главы-серии делать некий крючок для следующей — ну, как часто это бывает в сериалах. 

— Принципиально ли тебе было выпустить бумажную книгу? Почему? Что изменилось в тексте?

— Книгу выпустить было важно, потому что книга — это важный артефакт. Грандиозную обложку мечты нарисовала Алиса Горшенина (кстати, ее же рисунок был использован для моей книги «Сестромам»). Но прежде всего — теперь все серии-главы собраны вместе и их можно читать подряд. Как роман. Текст изменился, не очень сильно. Была сделана еще одна редактура, не очень масштабная, исправлены мелкие описки, запятые. Домна в Коже Хоуп и Хоуп в Коже Домны в паре мест были перепутаны. Но главное — моя подруга, писательница Наташа Репина, очень образованный человек и внимательный редактор, прочла текст полностью и сделала фактчекинг. По ее комментариям были проведены основные правки: имени Анна не было среди крестьян, поэтому исправили на Анюту, морковку и картошку Хоуп вряд ли пробовала до России — поправила из-за этого пару предложений, корабли у Кронштадта во время «зимовки» заваливались на бок — тоже пришлось изменить пару абзацев из-за этого. Вообще, конечно, писать исторический роман сложно. Не уверена, что снова пойду на такое когда-нибудь. 

— Раз уж заговорили о будущем и о «Школе литературных практик», скажи, пожалуйста, чего тебе не хватает в литературном процессе, чего тебе хотелось бы увидеть в будущем? Насколько я понимаю, это ощущение нехватки и было интенцией для создания школы.

— Не хватает почти всего. Но сейчас стало гораздо лучше, поскольку школе два года и уже на наших глазах что-то меняется. Но не только из-за «Школы». Просто сменяются поколения. Но пока все равно рынок хромой, полуживой — точнее, его почти нет, по понятным причинам. У нас есть издательство-монополист, которое очень серьезно определяет все движение рынка, очень слабо движение текстов за границу, то есть фактически по-прежнему нет какого-то адекватного менеджмента, почти нет литературных агентов. Но как раз за счет появления литературных школ стали появляться новые имена, новые сообщества, новые движения, новые проекты, фестивали. 

Разные школы образуют свои комьюнити, со своими стилями письма — понятно, что «Школа литературных практик» отличается от школы «Глагол» или CWS. И это здорово, потому что производятся разные тексты: где-то больше беллетристики, что тоже необходимо, где-то больше авангардных текстов. Мне кажется, ниши будут заполняться, и, может, наконец будет рождаться конкуренция, которая будет влиять на появление каких-то новых текстов и издательств. Может, появятся хотя бы какие-то деньги в индустрии, чтобы были аукционы на тексты, литературные агенты и так далее. А хорошие тексты стали появляться, я их вижу — в том числе у своих студентов: мы ждем роман нашей студентки Даши Благовой «Южный ветер», он должен выйти в издательстве «Есть смысл».

 
Жизнь все равно — несмотря ни на что, меняется, она происходит. Конечно патриархатность, традиционность русского литературного процесса выражается во всем: кто у нас в основном большие писатели, кому в основном дают премии, чьи портреты висят на стенах в классах литературы. Но все меняется — медленно, но меняется.

— Если говорить про поколенческий разрыв, тебе видна какая-то разница между начинающими авторами и писателями более старшего поколения? В чем, как тебе кажется, она проявляется?

— Надо начать с того, что я ненавижу эйджизм. Не только в литературе. Но тут эйджизм, который процветает у нас в стране, который является причиной того, что есть невероятный разрыв между людьми. Есть условно люди более старшего поколения, которые могут создавать вполне себе авангардные тексты, которые двигают литературу: это, например, Полина Барскова, Линор Горалик. То есть существуют взрослые люди, создающие крутой контент, который может действовать на всех и может переворачивать свою конкретную отрасль или, по крайней мере, идти в ногу со временем, с обществом, не делая этого искусственно. Есть та же самая Али Смит, которая написала, на мой взгляд, очень хорошую четверку романов о брэкзите. Еще есть одна взрослая авторка Анна Бернс, которая написала авангардного, на мой взгляд, «Молочника» и так далее. То есть как-будто у авторов за границей больше возможностей сохранить с годами свою открытость и способность меняться, менять язык, сдвигать что-то во взрослом возрасте. 

Я не знаю, что со мной будет через десять, пятнадцать, двадцать лет, я понимаю, что у нас все очень сильно устают — и не только физически, но и эмоционально. Это вечное повторение, вечное биение об стенку и как будто бы вечная невозможность что-либо сдвинуть, от этого люди становятся со временем традиционалистами, консерваторами, консервативными патриотами, если вы понимаете, о чем я говорю, и это очень сильно сказывается на письме, к сожалению. Это видно не только в литературе, это видно практически во всем, что происходит, и мне бы, конечно, хотелось, чтобы такого не было. Повторю, я не знаю, что со мной будет через пятнадцать-двадцать лет, но я хотела бы к тому времени быть не такой уставшей и не такой разочаровавшейся во всем. Но посмотрим. 

— Если возвращаться к магическому реализму — это фольклорная составляющая, черта твоего стиля, и я думаю, если подсунуть человеку текст без указания автора, написанный Евгенией Некрасовой, то его будет довольно легко опознать. При этом эта магическая составляющая в твоих текстах обычно появляется так, как волшебные помощники обычно приходят в какие-то критические моменты каких-то остросоциальных проблем, которые мы видим в окружающей действительности. Почему тебе принципиален именно такой вот способ решения реалистичных конфликтов? Тебе кажется, что в реальности нет никакого выхода?

— Да. Никакого другого выхода нет, кроме чуда. Все серьезнее, мы — страна магического сознания. Была на днях совершенно прекрасная лекция нашей студентки Марины Бабанской, которая очень много путешествовала по России, училась фольклористике. Она нам рассказывала про экологическую оптику северных народов России. И она нам показывала карту. На огромной части территории страны шаманы играют важную роль. Понятно, что эта территория не так густо населена, как европейская часть страны, но там настолько сильно процветает практика общения с духами, не говоря уже о том, что в европейской части России до сих пор процветает магическое сознание, те же заговоры. Я могу приехать к родителям и услышать, как мама по «Зуму» диктует своей сестре заговор от головной боли. 

А главное, еще магическое сознание — это про получится или не получится, если вся реальность сопротивляется тому, чтобы получилось. Драматургия жизни такова, что срабатывает чаще всего только чудо, а если это работает в жизни — значит, это сработает и в литературе. И ничего не меняется. Я все жду, что мы построим гражданское общество и все изменится, но пока мы с моей коллежанкой Алесей Атрощенко шутим, что нам пора открывать «Магическую школу литературных практик».

— К вопросу о магическом сознании: вот эта одухотворенность, одушевленность пространств, предметов, которая есть в твоих текстах, — ты веришь сама, что мир вот так одушевлен и одухотворен разными существами?

— Я верю в магическое сознание, потому что если на какой-то территории есть определенные ритуалы — например, в эту рощу лучше не заходить, а эту реку надо кормить водкой — и люди в это верят, это может работать. Я не Фокс Малдер, не верю в инопланетян, но в детстве в Капустином Яре я видела НЛО. И вот что делать с этим воспоминанием? Просто жить и помнить его наверное. 

Я думаю, если что-то было людьми придумано, то это работает — за исключением тех случаев, когда это насилие. Я, скорее, верю в людей. Мы понимаем, что магическое сознание процветает там, где не работает государство, где государство репрессивно или где не построено гражданское общество. Поэтому так много прекрасного магического реализма, в том числе современного, из Латинской Америки. 

Мне мама моя недавно рассказала историю. Она живет рядом с гипермаркетом, там открыли рождественскую ярмарку. И когда мама шла в магазин, на ярмарке между рядами ходила Баба-Яга, и тогда она, как описала мама, прилично себя вела, а когда мама шла обратно, Баба-Яга раскричалась. И я подумала: на какой-то момент это действительно была Баба-Яга, когда она ходит и кричит, — не потому, что это актер или актриса, которые играют, а потому, что моя мама так об этом рассказала, что на мгновение это была настоящая Баба-Яга. В жизни возможно всякое. 

Давайте представим небинарных людей или тех, кто выбирал аскезу, или людей, которые как-то странно жили и как-то странно, вне нормы, себя вели. Разумеется, им начинали приписывать странные черты или способности, может быть, они у них даже были, но это всегда наслоение множества всего. Поэтому у меня нет определенного ответа. Я сейчас себя чувствую, знаешь... Хочу создать сообщество по защите мифических существ, потому что их часто нетолерантно изображают, а у меня с ними уже какие-то родные отношения.

 

Фото на обложке: Марина Козинаки

 

 

Дата публикации:
Категория: Ремарки
Теги: BookmateЕвгения НекрасоваСестромамPopcorn BooksШкола литературных практикКожаДомовая любовь
Подборки:
0
0
5106
Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь
«Лучшие люди города» впитали в себя историю Сахалина — в том числе новейшую — и преобразовали ее. Можно предположить, какой город послужил прототипом Крюкова, обнаружить здесь похожие заводы, даже, скорее всего, найти тех самых «лучших людей города» — чиновников, чьи портреты висят на стенде у городской администрации. И рассуждения героев, жителей острова, о строительстве предприятия, очень правдивы: так могли бы говорить обитатели и других российских регионов.
Мы продолжаем нашу серию интервью с молодыми авторами. Героиня сегодняшнего материала — писательница из Петербурга Татьяна Млынчик. В 2021 году вышел дебютный роман Млынчик «Ловля молний на живца» — история шестнадцатилетней Маши Депре, которая однажды обнаруживает у себя способность накапливать электричество, а помимо этого пытается справляться с проблемами, обычными для любого подростка.
Сборник «Одной цепью» состоит из поэтических и прозаических текстов, объединенных темой современной семьи, которую авторы рассматривают через призму социальных противоречий, поколенческих споров, политических и личностных кризисов. Среди авторов — Евгения Некрасова, Ксения Букша, Полина Барскова, Оксана Васякина, Галина Рымбу, Марина Кочан, Наталья Калинникова, Егана Джаббарова. 
Что будет, если персонажи поменяются кожей, которая веками служила для многих маркером социального статуса? Об этом – новая книга Евгении Некрасовой. В центре сюжета оказываются две подневольные девушки, живущие в XIX веке: чернокожая рабыня Хоуп и русская крестьянка Домна. Пройдя через потери, предательство и насилие героини встречаются в России и получают возможность изменить мир не только вокруг, но и внутри себя.
У «Калечины-Малечины», как это принято говорить, «хорошая родословная». Самые глубокие корни романа — в фольклоре, плодородные почвы повыше — миры Гоголя, Платонова, и, конечно, Ремизова, благодаря произведению которого возникли и название, и образ главного мистического персонажа — Кикиморы, живущей за газовой плитой.