Закрытый клуб: регистрация или вход с паролем
 
 
 
 
 
Алина Гатина:

Текст: Анна Делианиди

Поколение писателей-миллениалов почти кардинально отличается от своих предшественников: стремлением писать о современности, отношением к литературе как к активизму и обращением к личному опыту. Одна из важных вещей, которыми занимается «Прочтение», — поиск «малой» литературы, у которой есть шанс стать «большой», и поэтому мы запускаем серию интервью с молодыми авторами. Героиня первого выпуска Алина Гатина — прозаик из Казахстана, победительница второго сезона премии для ФИКШН35. Филолог Анна Делианиди поговорила с Гатиной об особенностях ее текстов, умении видеть слова в цвете и о том, «что было бы, если...»

 

— Номинация на ФИКШН35 — как это было? Ты знала про премию до того, как объявили длинный список?

— Про премию я не знала. Мне написала Оля Брейнингер, спросила про возраст: все сложилось — я успевала принять в ней участие до того, как карета превратится в тыкву.

ФИКШН35 — это удивительный опыт, когда тебя допускают в святая святых — на обсуждения критиков. Они говорят — ты слушаешь. Если очень хочешь — можешь высказаться сам. Я не высказывалась — я слушала. Когда оказалась в коротком списке, не сразу поверила. Тексты, с которыми соседствовал мой цикл из «Дружбы народов», были как на подбор.

Потом был финал. Я не смотрела: и из-за разницы во времени с Москвой, и потому, что у меня были свои фавориты на победу. А утром — полный телефон поздравлений. Не знаю, как это бывает.

— Что премия поменяла, что принесла с собой?

— Расширился круг заинтересованных в моих текстах читателей; расширился круг текстов, которые мне захотелось прочесть; вы вот берете интервью; в промежутке между самолетом и Форумом писателей купила в «Фаланстере» «Инверсию Господа моего»; распечатала в самолете; жалела, что не успела на авторскую встречу с Владиславом Городецким.

— Как создавался цикл «Душа и пустыня»? Это тексты одного периода?

— Да, они были написаны один за другим. Только повесть «Душа и пустыня» замыкала цикл, но в итоге она подвела все рассказы к общему знаменателю.

Создавался цикл в промежутке между двумя крупными текстами. Был написан «Саван», были готовы этюды по «Нимфалидам», тогда и появилась «Враждебность», за ней — «Сад», а следом — рассказы «Живая Людмила» и «По кругу», которые я временно убрала в стол.

— Сложно это, писать ход мыслей в потоке распада личности персонажа, в потоке смены его парадигм? Как ты ловишь эти моменты, чтобы перенести их на бумагу?

— Про распад личности — это, конечно, сильно сказано, но про смену парадигм я кое-что понимаю.

Нет, это не сложно. Наоборот.

Например, когда я читаю в «Шуме и ярости» рассказ от имени Бенджи и следом — от имени Квентина, мне все время кажется, что они дались Фолкнеру легче, чем то, что он писал от Джейсона.

 
Как я ловлю эти моменты? Я их не ловлю, я их пишу как личные переживания. То есть если разрабатывать персонажа в потоке смены его парадигмы, находясь в потоке смены своей парадигмы (а другого способа я пока не знаю), то это не сложнее, чем написать диалог на любую бытовую тему.

— У тебя в текстах удивительные описания конкретных географических мест — словно ты касаешься словами живого существа. Города, села, горы, пустыня — они действительно живые для тебя? Как ты их ощущаешь?

— Назову это каламбурным словосочетанием «хтоническая ментальность» — при которой среда не может не быть живой, даже если это пустыня в прямом смысле слова.

Не то чтобы это делалось намеренно. Просто как человек, который всю жизнь живет в Средней Азии, часто в таких местах, где, условно говоря, по правую руку — дом, по левую — гора, я понимаю человека через природу. То есть пейзажность текста — все, что окружает героя вне «стен», — выводится почти на автомате именно потому, что она — часть этих героев, а они — часть ее.

И еще можно вспомнить пример Грабаря и его «Февральской лазури», написанной буквально из вырытой в снегу траншеи. Цвета, которые он перечисляет, удивительны: там и сиреневый снег, и сапфировые тени, и жемчужные березы, и голубая эмаль, и коралловые ветки. И все потому, что, уронив палку и нагнувшись за ней, он увидел верхушки деревьев снизу. В этом смысле я описываю наружность мира из своей траншеи.

— А вот Алма-Ата (Алматы)? Если вывести портрет города как персонажа, то он какой?

— Интересный вопрос. Здесь важно определиться с именем: речь пойдет об Алма-Ате или об Алматы? Потому что это два совершенно разных персонажа.

Если бы я выводила персонажа из Алматы, ему было бы до сорока, он был бы свободный «художник», но при этом не застрявший в инфантильности, а стоически ее преодолевающий. Поэтому отчасти это была бы «незавершенная» личность — личность, которую я бы изобразила как пущенную стрелу. Описала бы я и момент полета — а вот момент соприкосновения с концентрическим кругом мишени (неважно каким), скорее всего, оставила бы за кадром. О том, в какой точке он пронзит мишень, можно будет порассуждать в следующем произведении, когда его личность будет «доформирована».

Про внешность я не говорю. Внешне он стильный, уравновешенный и одинаково дружелюбный со всеми. Внешность мало что объясняет по-настоящему.

— Ты помнишь свой первый текст? Когда он случился?

— Мы говорим о тексте художественном? Я его помню хорошо. Случился он лет в тринадцать. Нужно было писать сочинение на тему «Три дня из моей жизни» — и вышел текст примерно того же сюжетного содержания, что и тот, который был опубликован в журнале «Дружба народов» двадцать два года спустя.

Учительница тогда написала, что мое дело проза, а не стихи (начинала я, разумеется, как рифмователь) и чтобы я его не бросала. Но к художественному тексту я вернулась только в Литинституте.

— Откуда такое разнотравье цвета в твоей прозе? Очень визуальные образы, богатая цветовая палитра. Так редко пишут сегодня. Ты рисуешь?

— Совсем не рисую. Но очень увлекаюсь живописью на уровне системного чтения. Возможно, это как-то связано. Возможно, объясняется еще и тем, что слова и — шире — предметы, которые они называют, я вижу в цвете. То есть у каждой буквы, у каждого образа свой цвет. Для прозы вообще, как мне кажется, важен цвет.

— Что для тебя старость? Свобода? Покой? Отрешенность? Когда ты пишешь возрастные образы, что видишь основными акцентами?

— Я вижу их в движении. Прежде всего — поведенческом.

Притом что не все старики мудры, какие-то скорее — умудрены, мне приятно писать мудрого старика. В этом случае — старца. Легко от него оттолкнуться как от опорной точки в середине пространства, и от нее уже выстроить перспективу. Все в итоге сойдется в этой точке. Но умудренный старик не менее интересен.

Свобода, покой — это как раз то, что присуще мудрым — не умудренным. И здесь суть не в возрасте. Старость не тождественна мудрости.
Что касается отрешенности: мне она нравится как временное состояние.

— А что из классики стоит на твоих стеллажах и где они находятся, твои основные книжные сокровища? Дома? На даче со старым садом? В городской библиотеке?

— Все книжные сокровища — в доме родителей. В моем доме библиотека скромная. Я что-то приношу туда по мере прочтения, но у меня мало полок; все важные книги я держу на столе, а на столе много не поместится.

Из классики на моих стеллажах почти ничего, кроме Пушкина, Толстого и южной готики (если позволите отнести ее к современной классике).

Когда мне нужно что-то почитать из классики, я беру ее там же, где находятся все книжные сокровища, а потом возвращаю обратно.

— Отличается как-то зрительно Homo Legens от того, кто не читает в принципе?

— Сейчас, думаю, нет. Все выглядят примерно одинаково (зрительно), если уж совсем не рассматривать крайности — то есть какой-то ультрамаргинальный образ. Но и там, как мне кажется, можно ошибиться.
Чтобы понять — Homo Legens перед мной или не Homo Legens, мне нужно с ним заговорить.

— Твой круг чтения сегодня: что преобладает? Кто из современных авторов близок по духу?

— Сегодня я в основном читаю литературные журналы. Из настольного чтения — книги по искусству, культурологии и кое-что из японской и китайской классической поэзии. Читаю, конечно, и современную прозу.

Про близость по духу не отвечу. Не потому что таких нет — придется называть слишком много имен. Для меня любые предложения, от которых захватывает дух на уровне языка, — уже показатель этой близости.

— Что думаешь о литературных журналах в целом? Изжила себя эта история или у них есть будущее?

— Есть, и, на мой взгляд, не самое печальное. Пропадут они — пропадет весомая часть современной литературы, ведь до издательств добирается не все. А так быть не должно. Все, что написано хорошего, — все это не должно пропасть.

 
В литературных журналах можно встретить такие тексты, которые многим издательствам и не снились. Так что в их будущее я верю. По крайней мере в цифровое будущее.

— Что было самым приятным и неожиданным, что пришло к тебе от читателей?

— Один человек (замечательный, кстати, автор) написал, что после прочтения моего рассказа, ему захотелось крепче обнять сына. Это было неожиданно и интересно, потому что он считал второстепенную идею, которая в этом рассказе содержалась и которая не закладывалась туда специально.

— Если смотреть на твой путь писателя — можешь назвать самые важные моменты, которые поменяли все?

— Мне непросто ответить, потому что я не знаю, «что было бы если...»

Что было бы — не попадись мне в восемь лет книжка Джека Лондона;

не окажись я в грузовике с беженцами, покидающими дом как будто на время, а оказалось — навсегда;

не попади я в класс к выпускнице филфака МГУ Наталье Григорьевне Гетмановой и не поддержи она мою тягу к пространным сочинениям;

не пройди я творческий экзамен в «Лит» не попади мой вступительный текст к Алексею Николаевичу Варламову, не оцени он его на балл, достаточный для поступления;

не ошибись я дверью аудитории и не окажись на семинаре прозы Олега Павлова;

не подружись я с теми, с кем мне посчастливилось учиться в его семинаре;

не начни я работать с психологом;

не полюби я Платонова, Фолкнера, Боулза, Карвера, Сэлинджера;

не попади я однажды в длинный список «Лицея»;

не отправь я рукопись повести на литературную премию Фонда Первого Президента РК;

не окажись я в Крыму на мастер-классе Михаила Бутова;

не познакомься я с героями романа «Нимфалиды»;

не попади я на литфестивале Фонда СЭИП в Алматы на мастер-класс журнала «Дружба Народов» к Сергею Александровичу Надееву и Ольге Брейнингер;

не опубликуй «Дружба народов» все написанные мною тексты;

не окажись мой роман в финале «Лицея»;

не окажись я одним из лауреатов премии ФИКШН35, на которую меня номинировала Ольга Брейнингер;

не откажись Владимир Панкратов выбирать между двумя претендентами.

Что будет, не побеседуй я сейчас с вами...

— Есть у тебя твои личные принципы наблюдения за повседневностью? Блокноты в рюкзаке, аудисообщения самой себе? Можешь поделиться, как фиксируешь мысли, которые после могут стать сюжетами?

— Я фиксирую их самым обыкновенным способом: что оказывается под рукой — туда и записываю. Тетрадка, телефон, салфетка. Главный и единственный принцип — записывать сразу. Если понадеяться на память — теряется острота. Идею воспроизвести удастся, а вот готовая фраза будет потеряна. Это из личного опыта. Если записать сразу и не мешать себе работать тут же — почти гарантированно выйдет внушительная часть текста, а не просто одна-две строчки.

— Что у тебя безотказно работает как ловец вдохновения? Музыка? Тишина? Путешествия?

— Что безотказно работает — так это чтение текста. Как правило, своего. Но бывает и чужого, который полюбился как свой.

Дата публикации:
Категория: Ремарки
Теги: молодые авторыФикшн35Дружба народовАлина ГатинаДуша и пустыняАнна Делианиди
Подборки:
0
0
4102
Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь
В ближайшее время в издательстве НЛО выходит роман Васякиной «Рана», который строится вокруг смерти матери и захоронения ее праха. Главный редактор «Прочтения» Полина Бояркина поговорила с авторкой о том, к какому жанру относится ее новая книга и почему важно публично говорить о разном опыте, а также о том, какую революцию в литературе совершает феминистское письмо и почему к нему можно отнести романы о Каменской.
В марте 2020 года выпускники факультета журналистики МГУ объявили о создании автофикшен-вебзина Autovirus. Он был посвящен вирусной тревоге и стал первым изданием, целиком составленным из автофикшен-проектов. Сообщество «КЛКВМ» и Creative Writing School организовали презентацию вебзина, а также дискуссию с авторами, работающими в ставшем сегодня таким актуальным жанре автофикшен.
Сегодня, 18 февраля, в ходе финального обсуждения был объявлены лауреаты второго сезона литературной премии ФИКШН35. Ими стали Алина Гатина с повестью «Душа и пустыня» и Владислав Городецкий со сборником рассказов «Инверсия Господа моего».
В конце октября состоялось третье онлайн-обсуждение длинного списка премии для молодых авторов ФИКШН35. О трансгрессивном в текстах поговорили организатор премии, литературный обозреватель, блогер Владимир Панкратов, члены жюри этого года Александр Карпюк и Елена Васильева, а также Надежда Князева и Екатерина Зимакина, Максим Мамлыга и Степан Гаврилов.
В преддверии окончания набора на курс «Литературный канон. Новая оптика» ведущая Лаборатории критического письма — поэт, критик, социолог литературы, преподаватель РГГУ Евгения Вежлян — специально для журнала «Прочтение» ответила на вопросы о том, как изменились сейчас литературная критика и литература вообще, а также рассказала, чем планирует заниматься на курсе и почему не боится, что книги перестанут читать.