Закрытый клуб: регистрация или вход с паролем
Николай Милешкин, Елена Семёнова:

Текст: Карина Рыбницкая

В издательстве «Выргород» выходит третий том антологии «Уйти. Остаться. Жить» (редакторы-составители Борис Кутенков, Николай Милешкин, Елена Семёнова). Книгу и чтения «Они ушли. Они остались», на основе которых она возникла, называют легендарными: за десять лет существования проекта они напомнили читающей публике о многих и многих поэтах конца XX и начала XXI века. В издательском портфеле проекта, кроме трех томов антологии, — четыре авторских сборника, готовится пятый. Елена Семёнова и Николай Милешкин в беседе с Кариной Рыбницкой рассказали «Прочтению», чему будет посвящен третий том антологии, в чем специфика работы с наследием безвременно ушедших поэтов и каким образом слом литературных эпох стал сломом личного мировоззрения — и для составителей книги, и для авторов.

 

Карина Рыбницкая: Что такое третий том антологии «Уйти. Остаться. Жить»? В чем его отличие от двух предыдущих?

Николай Милешкин: Когда-то антология «Уйти. Остаться. Жить» началась с публикаций текстов рано ушедших из жизни поэтов — наших современников. И в первом томе есть некоторое количество поэтов, ушедших в девяностые годы XX века. Но в процессе наших изысканий мы поняли, что в антологию не вошли те или иные авторы, которые должны в ней быть, — например, Александр Сопровский, который не попал в первый том по недоразумению, и Янка Дягилева, которая не была опубликована потому, что специально рок-поэтами мои коллеги в тот момент не занимались. В процессе поисков нашлось еще достаточно много хороших авторов. Третий том в этом смысле — продолжение первого. По структуре он похож на второй: помимо объемных подборок и литературоведческих статей, в нем есть так называемые общие подборки, которые в силу разных причин не удалось сделать обширными. Иногда это происходит из-за того, что автор, на наш взгляд, недостаточно хорош, чтобы сделать отдельную подборку, но у него есть несколько хороших текстов. И тогда мы включаем эти тексты в «общую» подборку без литературоведческой статьи. Иногда — потому, что автор оставил мало текстов и на полноценную подборку их просто не набирается.

Елена Семёнова: Я бы отметила две вещи:в этом томе мы сделали акцент на девяностых годах и в нем гораздо больше неизвестных авторов, чем было в предыдущих. В предыдущих томах у нас были Геннадий Шпаликов, Николай Рубцов, Александр Башлачев — они, естественно, относятся к совершенно разным поэтическим направлениям, но тем не менее это люди известные. В этом томе у нас только два поэта, получивших признание, — это Александр Сопровский и Янка Дягилева. Все остальные найдены трудами Николая Милешкина и Бориса Кутенкова. Среди них Артур Волошин, Александр Банников, Гоша (Игорь) Буренин, Дмитрий Долматов и Александр Егоров.

 

К. Р.: Антология посвящена ушедшим в девяностые. Ольга Балла в предисловии пишет: «Поколений тут, таким образом, по меньшей мере два: разница в возрасте между старшим и младшим авторами книги — почти четверть века. Люди 1950-х, 1960-х и тем более 1970-х годов рождения различны по своей социальной и культурной ситуации, по культурным задачам. Но об общих чертах времени, о его настроениях и тяготениях, с которыми имел дело как с материалом каждый из авторов этого тома, говорить не просто можно, — необходимо. 1980–1990-е видны здесь как культурный материк; даже — два материка: историческое состояние было все же очень разным. Скажем так: то был культурный материк, разломившийся надвое, — и разлом прошел как раз по большинству авторов этого тома». Согласны ли вы со словами Ольги Балла?

Н. М.: Попробую последовательно ответить на эти несколько вопросов. Во-первых, я сам 1975 года рождения, и мне сложно говорить о культурной ситуации пятидесятых и шестидесятых годов, да, в общем-то, и семидесятых: когда семидесятые закончились, мне было пять лет. Так что все, что я скажу, будет некоторым допущением. Эпоха пятидесятых формально начинается с 1950-го, но, на мой взгляд, начинается она с 1953-го года — смерти Сталина, потому что этот эпизод является переломным. Эпоха шестидесятых — это время, которое характеризуют «построением социализма с человеческим лицом», — имея в виду некоторое отмежевание от сталинских методов, но тем не менее сохранение веры в социализм, в светлое будущее. Я, честно говоря, никогда не верил позиции шестидесятников, мне все это казалось неискренним и официозным. Евтушенко сначала выступал за «социализм с человеческим лицом», в перестройку он стал демократом и, кажется, только в силу возраста не успел стать державником-путинистом — просто потому, что ему в это время было уже очень много лет. Вознесенский в шестидесятые писал: «Уберите Ленина с денег» — а в восьмидесятые делал заявления сугубо демократические. Повторюсь: никогда не верил этим людям и считал их конъюнктурщиками. Хотя мне говорили люди, знавшие Евтушенко, что все это было действительно искренне. Я такую искренность не понимаю. Мне были ближе участники группы Черткова, которые говорили, что с советской властью им было все понятно с самого начала и то, что они делали, было не для широкой аудитории, не для печати и уж тем более не для власти. Лианозовцы такого рода заявлений не делали, но вся их поэтика и все их существование как литераторов и художников тоже вписывается в этот контекст. 

Ольга Балла пишет: «...это был культурный материк, разломившийся надвое, и разлом прошел как раз по большинству авторов этого тома». В советское время литература была средством пропаганды. Были и другие средства пропаганды, но литература была одним из них. Удивительно даже, что, несмотря на это, в печати появлялись интересные поэты, но это, скорее, исключение. Поскольку литература была частью пропагандистского аппарата, если автор устраивал советскую власть, то его, как известно, издавали большими тиражами. Если ты в это не вписывался — тебя как литератора просто не было. И многие люди из андеграунда думали: вот сейчас строй изменится и начнут печатать такими же тиражами нас, и мы будем жить хорошо, нас будут узнавать на улицах и так далее. Когда же эпоха сменилась и у новой власти не было задачи использовать литературу в качестве пропагандистского механизма, то поэзия вернулась в то состояние, в котором она была на протяжении нескольких веков своего существования, — то есть стала интересовать очень малое количество людей. И, естественно, большинство поэтов вынуждены были где-то еще работать и как-то зарабатывать на жизнь. Люди, которые надеялись на то, что со сменой эпохи произойдет своеобразный перевертыш и они окажутся на месте тех же Евтушенко и Вознесенского, — вот для них этот слом мог быть трагедией. Но, по счастью, многие люди были более дальновидны и таких иллюзий не питали.

К. Р.: Каких любимых авторов вы бы выделили в антологии? Расскажите подробно о каждом.

Н. М.: Я выделю, безотносительно к ранжиру, таких авторов, как Виталий Владимиров (1965 — около 1997), потому что мне вообще близки авторы, поэтика которых находится на каком-то перепутье и непонятно, к чему ее отнести. Мне нравятся авторы, в связи с которыми можно говорить о «жизнетворчестве» и чья поэтика трудно вписывается в какие-то рамки. В стихах Виталия Владимирова много от того, что в последние годы стали определять как «наивная» или «примитивистская» поэзия. Недаром послесловие к подборке написал известный специалист в этой области Данила Давыдов.

 
Мальчик, любивший кукол
С длинными волосами,
Крутит небесный купол
С солнечными часами.
 
Волосы черной ночью
Льются ему на плечи...
Я не поставил точку...
Лучше поставить свечку.

Для меня также ярким открытием стал автор с совершенно другой поэтикой Артур Волошин (1962–1991) — представитель так называемой Львовской школы. Когда мы только начали составлять антологию, в нашем распоряжении были только восемь или девять его текстов. Впоследствии жена поэта, Вероника Волошина, прислала еще несколько — всегда жалко, когда от действительно крупного поэта остается так мало текстов.

 
                     ПОЖАР
Таинств заморских истерлась резьба.
Крикнул повешенный бард у столба
                     позора.
И восхвалил пресвятейшего папу.
Медленно падала роза на лапу
                     Азора.
В пляску пустился карла малявка,
Только сгорела книжная лавка.

Также необходимо сказать об Александре Егорове (1956–1993). Мне нравятся люди с чувством юмора, в том числе и поэты, у которых в стихах много юмора. Читать его стихи с одной стороны, очень смешно, а с другой — за этим смехом, за этой иронией стоит глубокое содержание, и люди, которые способны это содержание воспринять, его воспримут.

Бывают люди, про которых можно сказать: они больше того, что они делают, — во всяком случае, больше того, что они делают в стихах. К ним относится Ольга Комарова (1963–1995). Читая ее стихи, я понимаю, что это тексты, написанные, безусловно, талантливой личностью, хотя вопрос, насколько серьезным делом для нее было стихописание, остается открытым. Там очень мало от так называемого академического способа письма, и с точки зрения обывательской они достаточно неряшливы. Но тем не менее ты видишь, что человек действительно талантлив, и этот талант притягивает.

 
Как-то вдруг — ни с чего, ни с того ни с сего —
Я пошла в магазин и купила ведро.
Я такая, я умная — все ничего,
И пошла я домой, улыбаясь хмуро.
 
Шла и плакала я, и сверкала ведром,
И какой-то алкаш папироской попал
Прямо в это ведро, и потом, и потом
Тот окурочек долго ко дну прилипал.
 
И прилип. Я гляжу ни жива ни мертва,
Я была не права, мир так любит меня,
Что готова разбиться моя голова
Хоть об это ведро — и до звонкого дна.
 
<...>

Конечно, нужно сказать об Александре Сопровском (1953–1990). У нас в коллективе есть разные мнения по поводу места этого поэта в истории русской литературы второй половины XX века. Я считаю его очень одаренным. Гандлевский, насколько я понимаю, не очень любил Сопровского, но он считает, что тот научил его писать стихи (что само по себе тоже заслуживает внимания).

Очень интересный поэт Олег Чертов (1958–1996). Его поэзию можно назвать религиозной со всей присущей таким определениям условностью. Касаясь этой темы, очень легко соскользнуть в пошлость и банальность. Чертов обладал таким талантом, что его по преимуществу религиозные стихи этого соблазна избегают.

 
Черным зраком, тягостно и слепо,
Развернулся орудийный срез.
Ангелы в ночи уходят в небо,
Будто птицы покидают лес.
 
Намертво сомкнулись крылья ночи
И не разомкнутся до утра.
Словно под ножом забился кочет,
Но не докричался до Петра.
 
Люди спят. Неслышно, страшно, немо
Развернулся орудийный срез.
Ангелы в слезах взлетают в небо,
Будто птицы оставляют лес.

Безусловно, стоит сказать про Янку Дягилеву (1966–1991). Я сам в прошлом рок-музыкант, а, как мы знаем, бывших рок-музыкантов не бывает. Янка для меня, безусловно, фигура знаковая. Очень многие знают ее как рок-певицу, меньше людей — как хорошего поэта. Мы постарались этот пробел до некоторой степени устранить. Я составлял подборку Дягилевой, в ней достаточно много верлибров. Что повлияло на верлибрические тексты Янки? Я задал этот вопрос вдове Егора Летова Наталье Чумаковой — известно, что Летов интересовался поэзией второй половины XX века и, в частности, поэзией лианозовцев. Мне было любопытно, интересовалась ли этим же Янка. Наталья ответила, что она, естественно, очень хорошо знала тексты Егора Летова и они на нее влияли. Таким образом, мы можем предположить, что тексты тех же лианозовцев и других авторов второй половины XX века опосредованно влияли на Дягилеву через тексты Летова.

 
Это звезды падают с неба
Окурками с верхних этажей.

Вообще, работая над антологией, я периодически задумываюсь, до какой степени случайность становится причиной того, что какие-то авторы сохраняются в истории, а какие-то бесследно исчезают. Например, получилось так, что школьным учителем поэта Владимира Голованова (1973 (?) — 1991), в восемнадцать лет погибшего под колесами электрички, был Евгений Бунимович — поэт, педагог и общественный деятель. Бунимович сразу после гибели своего ученика опубликовал его подборку в журнале «Юность». Никаких других текстов мы не нашли, хотя предпринимали усилия, наводили справки даже в школе, где он учился. И я вновь, когда с этим столкнулся, подумал: а сколько поэтов таких же или, может быть, более талантливых жили на свете, но у них не было такого учителя, как Бунимович? Их старания канули в Лету, и их стихи никогда больше не всплывут. Это касается представителей всех видов творчества — не только поэтов, но и, скажем, художников: если не находится того, кто будет заниматься их наследием, картины часто оказываются на помойке после смерти автора. Андрей Жуков, еще один герой антологии, — мой старый знакомый, и тут повторяется та же ситуация, что у Бунимовича с Головановым. Вряд ли бы кто-то предложил его нам в антологию, если бы не мое личное знакомство с ним.

 
<…>
Время уходит, скрывается в нише.
Эпохи сгорают в огне.
Двое в комнате — я и Ницше
Фотографией на белой стене.
 
(Владимир Голованов)

Обязательно нужно сказать о Евгении Лищенко (1961–1990) — основателе знаменитых в Сибири рок-групп «Пик Клаксон», «Адольф Гитлер» и других. Тема рок-поэзии, как я уже говорил, для меня очень важна. Но, помимо прочего, Лищенко — очень интересный поэт, и несколько его верлибров вошли в антологию.

Если продолжать тему рок-поэзии, то в новый том войдет подборка знаменитого Вени Д’ркина (Александра Литвинова) (1970–1999). Несколько его текстов могут восприниматься без музыки — это критерий для включения в нашу антологию рок-поэта в частности.

Надо упомянуть Илью Кричевского (1963–1991), потому что в свое время его имя было на слуху, но совсем не в связи с поэзией, а в связи с тем, что это один из людей, погибших во время августовского путча 1991 года. У Дмитрия Кузьмина даже есть в одном из стихотворений что-то типа: погиб мальчик, писавший плохие стихи. У меня было такое же отношение к Илье, но, прочитав книгу его стихов, я понял: это тот случай, когда поэтика до конца не сформирована, но, например, верлибры, еще не имеющие в русском стихосложении той инерции, которую имеют регулярные стихи, у него интересные, и несколько верлибров у нас также есть в «общей» подборке.

Е. С.: Мне очень интересен Александр Банников (1961–1995). Это поэт, который воевал в Афганистане. Удивительным образом — как все соединяется в этом мире! — он оказался очень хорошим знакомым отца моей подруги, Марии Гальпериной. Тексты Банникова — сложный сопротивляющийся материал, они не пустили в себя сразу. Но тем не менее я стала в них вчитываться и почувствовала их, если так можно выразиться, интеллектуальную музыку.

 
<...>
 
Но если тело мое помнит,
как рыба судороги жрет
ночь напролет меня, а в полдень
я жду того, что ночью ждет...
 
Уют, взлелеянную боль —
свое домашнее растение —
сменить на поле боя, бой?..
И, словно из груди простреленной,
 
идет дымок от почвы влажной.
И, раздразненное грозой,
схватилось тело в рукопашной
с самим собой.

Макс Батурин (1965–1997) — знаковая фигура томского андеграунда девяностых, который интересен не только стихами, но и своими перформансами, близкими к эстетике футуризма. Его сборник называется «Пощечина общественному скунсу». Вместе с Андреем Филимоновым они написали роман «Из жизни елупней», который был опубликован в самиздате, Батурин также был создателем «Всемирной организации нового пролетарского искусства».

 
Ты говоришь деревья зацветут
и ты права всему наступит время
цветы краснеть возьмутся там и тут
забьются тучи на ветру как перья
в овраги утечет нечистая вода
остатки городского льда и снега
 
А мы с тобою денемся куда

Николай также увлек меня поэзией уже упомянутого Александра Егорова — ироничного, но в то же время и серьезного поэта. Его стихи, с одной стороны, производят комический эффект, а с другой — они очень грустные. Это удивительный феномен: в подмосковной Лобне жил поэт, о котором никто не знал и не слышал, и переводил с английского Джойса, а с немецкого — Кафку. 

Потрясающе интересная личность Иева Розе (1971–1991) — латышская поэтесса, которая прожила двадцать лет. Австрийский филолог Патрик Валох пишет о ее творчестве так: «В ее поэзии вы можете найти отражение того, какой она была в жизни, — мрачный романтизм, игривый сарказм, пестрые интертекстуальные связи и парафразы, аллюзии, цитаты — и все это в неограниченно музыкальной гамме».

 
Полная комната драгоценных
камней. Смотрю —
ночь отступает.
Выпадает роса золотая.
Полная комната драгоценных
камней.
Рождается свет.

Конечно, я не могу не сказать о Кате Яровой (1957–1992) — харизматичном барде, которая прожила тридцать два года и умерла от рака, а до этого успела проехаться с гастролями по всей России и год или больше гастролировала с концертами в Америке. Тут, конечно, тоже сложный вопрос, как и в случае с Янкой Дягилевой: будут ли тексты, которые воспринимаются как песни, так же адекватно восприниматься на бумаге? Мы уже неоднократно это обсуждали, но я считаю, что некоторые тексты считываются с бумаги. Безусловно, когда Катя исполняла эти тексты, она привносила туда обаяние исполнения, свою энергетику. Возможно, стоило прилагать к антологии диски с песнями, чтобы услышать, как это реально звучит. Но тем не менее это тоже поэзия — безусловно. Уже сейчас можно с уверенностью сказать, что Катя Яровая войдет в историю бардовской песни не только лирическими композициями, такими, как «Отец мой, ты меня недолюбил...», но и философскими — такими, как «Песня про мое поколение». У нее довольно много острополитических, патриотических песен — например, про Афганистан. Катю Яровую называли «Высоцкий в юбке». Мне порой кажется: если бы я услышала некоторые ее песни в исполнении Высоцкого, я бы подумала, что их сочинил он.

 
А если окна занавесить
И телевизор не включать,
И не выписывать «Известий»,
И «Правду» тоже не читать,
И не смотреть программу «Время»
Про знамя-племя-вымя-семя,
И двери наглухо закрыть —
То ведь, ей-богу, можно жить!
 
<...>

Не могу не сказать про Дмитрия Долматова (1971–1992) — поэта, художника, арт-критика. Понятно, что это поэт еще не до конца сформировавшийся, его поэзия очень пестра: в ней можно услышать ноты эгофутуризма, ноты шансона и серьезной романтики.

 
Тарелки стройными рядами
штурмуют заданный квадрат.
Ушел в подполье детский сад.
Идет Восьмая мировая.
Митьков разбитые стада
сдают без боя города.

Это стихотворение, написанное в 1988 году, близко к художникам-акционистам девяностых годов, к тому же Пригову.

Прекрасный поэт нашей антологии — Александр Рудницкий (1962–1994), он тоже еще недоформировавшийся. Он не смог учиться в Литературном институте — его там явно не поняли и не приняли.

Безусловно, я согласна с высказыванием Ольги Балла о том, что в этом томе мы имеем дело с поэзией на сломе эпох. Это неудивительно, потому что произошло историческое крушение, которое для многих стало сломом сознания: развалилась большая страна, империя. Однако, если абстрагироваться от драматического контекста, в этом были свои плюсы: произошел культурный и мозговой штурм. Для читателя открылись те прекрасные шкатулки, которые были закрыты: шкатулка Серебряного века, поэты эмиграции... Евтушенко, Ахмадулина и Вознесенский если и были оппозицией, то «официальной», а тут открылись поэты, которые ранее были известны только узкому кругу ценителей: например, представители Лианозовской школы. Многие из тех, которые вообще не хотели публиковаться...

Н. М.: Я бы уточнил: не хотели публиковаться в советской прессе. Они — например, группа Черткова, — понимали: туда идти бесполезно. В той конкретной культурной ситуации они не питали иллюзий, что их кто-то примет.

Е. С.: Я разговаривала с одним китаистом, и он вкратце описал концепцию древнекитайского поэта, для которого вовсе не важно было иметь широкую известность. Если у такого поэта был хотя бы один, но понимающий слушатель, ему было этого достаточно. Я склоняюсь к той точке зрения, что поэзия далека от пропаганды: она интимна, камерна и не для площадей. А уж тем более не для идеологии...

Н. М.: Очень интересно, как работают идеологические системы. Например, в современной политической ситуации мы видим, как последовательно и по-своему умно выстраивается картина политической жизни. Назначаются какие-то партии, и им говорят: вот вы у нас будете правая оппозиция, вот вы будете левая оппозиция, а вы будете центристы. А те, кто эти условия соблюдать не хочет, из политической жизни вычеркиваются, или на них вешают ярлык экстремистов. И, в общем-то, это не новость: так же работала советская идеологическая система. Люди старшего поколения, которые учились в советских вузах на филологических факультетах, сейчас говорят: да мы все знали, у нас были дискуссии между «авангардистами» и «традиционалистами», мы все это прошли. При этом, когда с этими людьми начинаешь говорить глубже, выясняется, что Бродского они узнали уже в девяностые, а Всеволода Некрасова, Яна Сатуновского и Геннадия Айги они не знают до сих пор. Возникает вопрос: что это были за дискуссии такие между «авангардистами» и «традиционалистами»? Предположу, что в роли «традиционалистов» выступали Евтушенко или Рубцов, а в роли «авангардистов» — Андрей Вознесенский. Я не говорю, что это люди, абсолютно лишенные таланта, но зачем власти нужны были эти поэты и зачем нужны были эти дискуссии? А эти дискуссии нужны были ровно для того, чтобы у всех читающих людей — тех, кто не хочет влезать глубже и вступать в какую-то дискомфортную оппозицию с тем, что происходит, — создавалась иллюзия, что у нас «все есть». Хотите традиционалистов — вот вам Евтушенко, а если хотите какой-то иной ветви традиционализма — вот, Рубцов у нас тоже есть. Хотите авангардистов — вот вам Вознесенский, пожалуйста, что вам еще нужно? В этом смысле поэты, вошедшие в том антологии, который мы сейчас выпускаем, конечно, в эти системы были абсолютно не вписаны. Они принадлежали к тому, что называется «подпольем».

Е. С.: Кстати, у нас в третьем томе практически нет поэтов-традиционалистов, как это ни смешно. В основном авангардные.

Н. М.: Да, сразу же вспоминается, что в предыдущем томе у нас опубликованы Дондок Улзытуев и Вячеслав Терентьев — хорошие, интересные поэты, вписанные в советский контекст: они сочиняли довольно традиционные стихи и печатались. Тогда как в этом томе таких поэтов просто нет — наверное, это было связано с тем, что к семидесятым годам советская идеология окончательно превратилась в фантом. Количество людей, которые верили в официальную идеологию, становилось все меньше и меньше, и то количество усилий, которое приходилось поэту прилагать для того, чтобы вписаться в советский контекст, становилось совершенно неподъемным. Поэтому среди поэтов, погибших в девяностые, таких людей нет. При этом надо сказать, что у нас представлены очень разные поэтики. Тот же Александр Сопровский — условно говоря, традиционалист. Если сравнивать его поэтику с Максом Батуриным, то разница очень большая. Но, конечно, Сопровский для советского режима — при том что его поэтика, на мой взгляд, во многом наследует акмеизму, — был совершенно неприемлем. Или Янка Дягилева: если брать не верлибры, а ее традиционные стихи — она во многом наследует Серебряному веку. Но это уже отдельный разговор.

Е. С.: Добавлю, что том получился довольно ярким и пестрым, потому что у нас присутствуют рок-поэты (Янка Дягилева, Веня Д’ркин и Евгений Лищенко), участник «Московского времени» (Александр Сопровский), бард (Катя Яровая), поэт-драматург (Яков Бунимович), который даже ставил спектакли, поэт-перформер Макс Батурин, поэт-иронист Александр Егоров... И, как и в предыдущих томах, мало женщин, но это получается не специально. 

Н. М.: Никакого гендерного приоритета у нас нет, мы выбираем поэтов в антологию, помимо критерия ранней смерти, по качеству текстов. Я думаю, что у нас мало поэтесс потому, что женщины живут дольше, меньше подвержены дурным привычкам, и дай им Бог здоровья, пусть не попадают в нашу антологию и дальше.

К. Р.: А чем для вас было это время — конец восьмидесятых и девяностые, те «культурные материки», которые выделяет Ольга Балла? Соотносите ли вы себя как-то с героями антологии — эстетически или мировоззренчески?

Н. М.: Я, как уже говорил, родился в 1975 году. Коренной слом, на мой взгляд, произошел в 1985-м, когда к власти пришел Горбачев. Но 1987-й и 1988-й годы, особенно 1988-й, был сломом в том смысле, что то количество информации, которое появилось на страницах журналов и газет, было для многих людей по понятным причинам эстетическим шоком. Стало можно говорить почти обо всем. Если вернуться в область эстетики, то для меня все было достаточно просто. Мне казалось: все, что преподается в школе, уже в каком-то смысле неправильно — именно потому что это все преподается в школе, а значит, является частью этой идеологии. Я не из литературной семьи, поэтому ни о каком существовании литературы подполья я не знал. Но уже чуть ли не в начальной школе, открывая советские журналы, я твердо знал, что это однозначно плохо. И я предполагал, что где-то есть живые люди и живые поэты, потому что не могут же все быть вот такими. Для меня эта «живая струя» пришла в первую очередь с рок-н-роллом. Когда началась перестройка и начали выходить на поверхность рок-группы, это было сильным эстетическим прорывом. 

Что касается пристального интереса к современной поэзии, то он начался, когда я пришел в то место, где сейчас располагается Московский союз литераторов, рядом с Георгиевским переулком. По субботам и воскресеньям там шли спектакли театра «Тихий омут». В какой-то момент мне очень понравилось туда ходить, и я посещал это место каждые выходные, тем более что вход был свободный. А однажды я просто перепутал день недели и пришел в пятницу. И смотрю — там нет никакого спектакля; я уже собрался уходить, но какой-то человек — сейчас я понимаю, что это был Борис Колымагин, сказал: вот, у нас тут интересные стихи, оставайтесь. Я нехотя остался, я тогда не интересовался стихами, но на меня это произвело впечатление. И с этой как бы случайности начался мой интерес к современной литературе — и к современной поэзии в частности.

Соотношу ли я себя с героями антологии? Да, конечно. Советская идеология и советская культура во всех ее проявлениях никогда не были мне близки. Все это казалось мне мертвящим и неинтересным. Сейчас, когда я повзрослел, я смотрю задним числом на это тотальное отрицание и понимаю, что были отдельные интересные авторы. Это скорее была моя эмоциональная позиция, нежели интеллектуальная, потому что я был ребенком. Но эта позиция во многом похожа на то, что я потом услышал от Валентина Хромова: что с советской властью им сразу все было понятно и ничего общего с ней они не хотели иметь. Поэтому я, безусловно, соотношу себя с героями нашей антологии, которые по большей части относятся к так называемому андеграунду. И, несмотря на разность эстетик, представленных в третьем томе, в основном это авторы неподцензурные — или наследующие неподцензурной традиции. 

Е. С.: Мы с Николаем люди одного поколения, я тоже родилась в 1975 году. Возраст, когда я стала более или менее осознавать себя как личность и осознавать свое отношение к поэзии, — 24–25 лет. Но, конечно, все формируются по-разному. Я родилась в читающей культурной семье, у нас всегда было много книг. Мое литературное и поэтическое воспитание началось с русской классики, которую я восприняла органично. Некоторый слом произошел в 1991–1992 годы, тогда же, когда он произошел для страны. До этого я читала Есенина, Блока, Фета и Тютчева, а тут я пыталась найти свои интересы и приоритеты в музыке. Меня швыряло из стороны в сторону: то это была советская эстрада, то попса девяностых, то шансон и белогвардейские песни. Но — в этом мы с Николаем сходимся — некоторая перемена эстетических координат произошла, когда я увлеклась рок-поэзией: услышала Цоя, Гребенщикова, «Крематорий», «ДДТ». По идее, я могла это услышать раньше, но... Наверное, это был тот культурный материк, который я обрела для себя в девяностые и который в значительной степени изменил меня и мое поэтическое мировоззрение. Это была не та самая красивая, классически выстроенная поэзия, а мозговой штурм. Одна организаторша концертов Башлачева как-то сказала, что каждая строка поэта производила на нее воздействие, подобное микроинсульту. В каком-то смысле и для меня столкновение с рок-эстетикой было таким микроинсультом.

К. Р.: Вопрос к Николаю: как происходит работа в архивах?

Н. М.: Работой в архивах это можно назвать условно. Происходит это следующим образом: я заказываю в хранилище Ленинской библиотеки книги всех поэтов, которые подходят по годам для антологии. Понятно, что большинство авторов, которые пишут стихи, — это поэты-любители. Читать это очень сложно, и для меня главный вопрос заключается в следующем: вот я открываю книжку, понимаю, что это очень слабые стихи, стоит ли ее закрыть и тут же сдать обратно? Или полистать с целью поиска интересных текстов, которые могут там быть? И, кажется, со временем я стал понимать, когда нужно закрывать книгу сразу же, а когда нужно немного ее полистать. 

Поскольку у регулярной русской поэзии за много лет накопилась мощная инерция, с моей точки зрения, чтобы написать регулярное стихотворение на русском языке, все же требуется большой талант. В то время как верлибр еще не накопил такой инерции: авторы, которые стали писать по преимуществу верлибром, появились в России лет семьдесят назад. Поэтому часто, когда поэт слабый, но у него в книжке есть несколько верлибров, это оказывается интересным. Такой задачи — специально найти у поэта верлибры — нет, но в силу тех причин, о которых я сказал, это часто получалось. Так было, например, с Ильей Кричевским. 

Отдельная история была с Иваном Труниным (1971–1999), внуком жены Василия Аксенова. Он англоязычный поэт и на русском не писал, от русского языка у него только имя и фамилия. Его переводили Михаил Генделев, Инга Кузнецова, Татьяна Бек и другие достойные авторы. Для меня было большим вопросом, включать ли его в антологию, так как у нас в этом томе нет переводных авторов. Борис Кутенков сразу же предлагал включить этого поэта. Со временем мне стало жалко этих текстов, и мы в итоге решили их включить. Но пока он выглядит для меня инородным телом в нашей антологии.

Владимир Кокарев (1971–1999) был художником, получившим локальную известность, и занимался поэзией как любитель. Когда я открыл его книгу, сразу же было ощущение, что там что-то можно найти, — и я выбрал одно стихотворение; коллеги меня в этом поддержали. Потому что, какими бы несовершенными ни были стихи Кокарева, они все-таки живые. Во многом то же самое относится к Михаилу Дыхне и Нине Веденеевой. Последняя была в основном художницей, но тем не менее несколько замечательных стихотворений у нее есть, и они тоже вошли в антологию. 

К. Р.: Как планируете представлять третий том антологии? В каких городах хотели бы побывать?

Н. М.: У нас с Борей здесь есть некоторые разногласия: я лично хочу провести еще одни чтения «Они ушли. Они остались», они будут седьмыми по счету. Несмотря на то, что интерес публики угас (это было видно по Шестым чтениям, прошедшим в 2019 году, — по сравнению с первыми и вторыми, на которые приходило какое-то невообразимое количество народу), мне кажется, могло бы быть довольно много хороших докладов. Пусть бы это было в более-менее камерной атмосфере, но ничего страшного. У нас есть рок-поэты, есть люди, представляющие бардовскую песню, и мне хотелось бы провести музыкальный вечер — посмотреть клипы на экране и послушать рассказы об этих поэтах и одновременно музыкантах.

В каких городах мы хотели бы побывать? Еще до пандемии мне хотелось поездить по очень разным странам мира.

Е. С.: Зимбабве.

Н. М.: Зимбабве — замечательно, но есть ли там люди, понимающие и желающие слушать по-русски, я не уверен. А вот в Париж было бы очень кстати, тем более там есть хорошая русская диаспора — в том числе и родственники Вадима Делоне, героя второго тома нашей антологии.

Е. С.: Да, и кстати, в Ренне (Франция) живет вдова Николая Пророкова, другого героя второго тома нашей антологии.

Я думаю, что нужно представлять третий том интерактивно. Можно задействовать и театр — тем более, как мы уже сказали, Макс Батурин — перформер. Стоит делать акцент на городе, где родился тот или иной поэт, и рассказывать там о нем его землякам. Как мы убедились по нашей недавней поездке в Саранск, людям дорог их земляк — в данном случае Сергей Казнов.

Н. М.: Я с удовольствием съездил бы в Монголию. Тем более что в нашей антологии есть бурятский поэт Дондок Улзытуев, а бурятский и монгольский — родственные языки. В Монголии Дондок Улзытуев тоже классик, и побывать там и рассказать о нем было бы замечательно. Почему бы не побывать в Израиле — тем более к народу этой страны относятся многие поэты нашей антологии? В основном мы ездим на свои деньги — но мы не такие богатые люди: по России мы еще можем ездить, за границу — вряд ли. Но если найдутся либо государственные структуры, либо коммерческие, которые захотят спонсировать нас для того, чтобы мы поехали куда-то дальше, я буду рад. Помимо этого, мне нравится бывать в маленьких городах и поселках, встречаться с читателями в маленьких провинциальных библиотеках. Чем этот городок или поселок заброшеннее — тем больше специфического удовольствия для меня в этом.

К. Р.: Работа над антологией движется — эволюционирует ли самоощущение?

Н. М.: Если раньше я замечал, что невключение каких-то поэтов в антологию (решение у нас принимается двумя голосами) я воспринимал очень болезненно, то сейчас я отношусь к этому спокойнее. Неизменно большое удовольствие — открывать поэта, неизменно большое — приезжать в регионы и видеть читателей, которые хорошо знают поэзию, с которыми можно поговорить почти обо всем, и мы недавно делали это в Мордовии на протяжении нескольких часов и никому это не надоело. Эти ситуации вселяют оптимизм и желание работать дальше. 

Е. С.: А поездки и озвучивание тех текстов, что есть в книге, помогают преодолеть неизбежно накопившуюся инерцию.

 

 

Дата публикации:
Категория: Ремарки
Теги: Уйти. Остаться. ЖитьОни ушли. Они осталисьНиколай МилешкинЕлена Семенова
Подборки:
0
0
2584
Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь
Да, скандинавский триллер течет по жилам романа: над героями будут издеваться, их станут убивать, насиловать, тысячи человек отправят на верную гибель под расистскими лозунгами. Это суровое чтение, самое то для неприветливой русской зимы. Но жестокость здесь не эксплуатируют, как раз наоборот: показывая, насколько действительно плохо могут пойти дела в XXI веке, Бьёрнсдоттир демонстрирует, как общество нуждается в функционирующих институтах, чтобы не допустить катастрофы. Но их нужно еще и поддерживать, потому что дисфункциональные демократические институты — путь к тотальному коллапсу.
Повесть классика современной американской литературы Дениса Джонсона «Сны поездов» рассказывает историю отшельника Роберта Грэйньера, живущего среди холмов, рек и железнодорожных путей Северного Айдахо. Это книга о красоте мира, наполненного страданиями. Таким мог бы быть сон, привидевшийся поезду, — если бы поезда могли видеть сны.
Мы продолжаем публиковать стихотворения и эссе разных авторов, собранные Борисом Кутенковым в единое композиционное целое. В новой подборке «Прочтения» — произведения Романа Мичкасова.
Слово в особых условиях поэтического мира Владимира Полетаева или Михаила Фельдмана подчас ускользает от понимания, более того — становится необъяснимым. Как это происходит? Слово в принципе не обладает внешним сходством с означаемым им явлением. Поэзия, искусство слова, обходясь без зрительного инструментария, способна проникновенно воссоздавать человека или иное явление. Поэт руководствуется чем-то большим, нежели следование видимым контурам натуры.
В издательстве «ЛитГОСТ» готовится второй том антологии «Уйти. Остаться. Жить», посвященный поэтам, ушедшим из жизни молодыми в 70-е и 80-е годы XX века. «Прочтение» представляет подборку избранных произведений Владимира Гоголева, Руслана Галимова, Михаила Соковнина, Дондока Улзытуева, Василия Бетехтина, Николая Пророкова и Наума Каплана.