Закрытый клуб: регистрация или вход с паролем
Делай что можешь:
  • Тове Дитлевсен. Детство / пер. с дат. А. Рахманько. — М.: No Kidding Press, 2020. — 128 с.
  • Тове Дитлевсен. Юность / пер. с дат. А. Рахманько. — М.: No Kidding Press, 2021. — 168 с.
  • Тове Дитлевсен. Зависимость / пер. с дат. А. Рахманько, под ред. О. Дергачевой. — М.: No Kidding Press, 2021. — 192 с.

Тове десять лет. Она родилась в районе Вестербро в Копенгагене, в семье продавщицы булочной и рабочего. Мать холодная и отчужденная, и порой Тове кажется, что будь она другой девочкой — не красивее, не умнее, а просто другой — мать любила бы ее гораздо больше. Тове наблюдает за своей бесстрашной подругой Рут, старшим братом Эдвином, соседской девушкой Гердой и ее возлюбленным Дровосеком. Все, о чем она мечтает, — чтобы время шло быстрее, и ей поскорее исполнилось восемнадцать.

 
Из детства не вырваться, оно липнет к тебе, будто запах. Он исходит и от других детей, и у каждого детства он свой, особенный. Но собственного запаха не замечаешь, и иногда становится страшно, что у тебя он хуже, чем у других. Стоишь, разговариваешь с другой девочкой, от детства которой тянет копотью и углем, а она не­ожиданно отходит в сторону, потому что почувство­вала страшную вонь твоего детства. Незаметно наблюдаешь за взрослыми, чье детство затаилось внутри, драное и дырявое, словно проеденный молью половик, о которым все позабыли и больше им не пользуются.

Тове четырнадцать. Она прошла конфирмацию и теперь работает — работы ее довольно грязные и порой даже унизительные. Еще она пробует играть в любительском театре, по вечерам бегает на танцы и изо всех сил ищет того, кто ее оценит — как девушку только во вторую очередь, прежде всего — как поэта. Тове заводит знакомство с одним другим, третьим, а в остальное время сидит в холодной комнате с хозяйкой-нацисткой за стенкой и, дрожа от холода, отстукивает на машинке свои стихи.

Тове двадцать. Она по-прежнему ютится в холодной комнате и стучит на машинке — только живет она теперь с мужем, писателем и издателем Вигго Ф., и пишет уже не стихи, а свой первый роман. От мужа, скупого и нелюбимого, хотя и симпатичного человека, Тове уходит к любовнику, а потом выходит замуж еще раз, рожает ребенка, разводится, подсаживается на морфий и еле-еле, с огромным трудом, благодаря счастливой случайности слезает с иглы. И все равно продолжает — стучать на машинке, кататься на велосипедике, дышать, любить.

 
Я беру его голову в руки и целую красивые губы. Под его уставшими глазами лежат глубокие дымчатые тени, и две бороздки спускаются по его щеке, как следы от слез. В его лице — страдание и страсть. Не покидай меня, вдруг порывисто прошу я, больше никогда не покидай меня. Кажется странным говорить это человеку, которого видишь впервые в жизни, но мои слова не вызывают у Виктора удивления. Нет, отвечает он и притягивает меня к себе, нет, я никогда тебя не покину.

Ничего здесь не придумано — это все судьба датской писательницы Тове Дитлевсен, ею самой рассказанная и изданная в период с 1967-го по 1971-й, ранний и золотой в своей каноничности образец автофикшена. Даже имен и мест она не меняет, и за эту искренность на грани ее не раз упрекнут критики, а сама она не раз признается, что чувствует себя клоуном, который должен развлекать людей подробностями своей жизни. Ну что ж, подвинься, Лимонов.

«Копенгагенскую трилогию» сравнивают с автобиографическими трилогиями Горького и Толстого. Сказать, что это их женская версия, было бы неправильно: здесь принципиально другая оптика, рассказчик, композиционное устройство и интенция — в первую очередь интенция, — лишенная всякого дидактизма. Героиня делает то, что хочет (положа руку на сердце — все, что хочет), и не испытывает по этому поводу ни стыда, ни сожаления. Это вообще проза, рефлексивная только наполовину: Дитлевсен очень точно, скрупулезно и без всякой рисовки, самолюбования или самобичевания изображает и себя, и мир вокруг, как в зеркале. Однако оценки ничему не дает, не анализирует, искусственно не придумывает никаких рамок и поворотов, изображает события линейно, год за годом. 

Может быть, в этом секрет легкости ее прозы: героиня-протагонист будто порхает по жизни, хотя события с ней порой происходят жуткие. Тове-книжная хочет — Тове-книжная делает. Ей нужна своя комната, чтобы писать — и она бесстрашно снимает ее на последние деньги. Ей нужен парень — и она терпеливо ходит каждый вечер на танцы, обручается с вроде бы подходящим юношей Акселем — и без раздумий разрывает ее, когда решает найти кого-нибудь лучше. Если Тове закончила роман, то она тут же садится на велосипед и везет конверт в издательство. Если Тове хочет дозу морфия, то она готова разыграть приступ сильнейшей боли перед новым возлюбленным-доктором, а потом даже перенести операцию и оглохнуть на одно ухо — лишь бы получить желаемое. Она словно капризный, но при этом удивительно стойкий ребенок, который принимает все удары судьбы и вообще принимает — все и всех кругом как данность, наблюдает и пытается понять.

Например, родители запрещают Тове идти к дантисту и вместо этого вырывают ей зуб за зубом — к совершеннолетию она отнюдь не блистает улыбкой. После школы ей приходится работать уборщицей в приюте и отдавать треть заработка матери — а еще она вовсе не так красива, как ее подруга, а еще у нее нет ни одного приличного платья... Можно прикинуть, как эмоции это бы вызвало у любого другого подростка — реального или изображенного в литературе — гнев, протест, злоба, еще раз бесконечный гнев и отчаяние. Но Тове только пожимает плечами: родители как родители, других нет; город как город, судьба как судьба. Иногда эта безэмоциональность даже шокирует.

 
У нее самой есть любовник, юрист. Он работает в полицейском управлении, и каждый день они часами петляют между колоннами здания. Мужа Лизе убеждает, что ей приходится задерживаться на работе. Оле и знает об этом, и одновременно как бы и нет. У него есть ребенок от другой женщины, и еще до его рождения Лизе всерьез размышляла об усыновлении. Позже оказалось, что малыш глухой, и Лизе рада, что не взяла его.

Кажется, только одна вещь по-настоящему интересует Тове — ее стихи. Самые большие потрясения связаны с ремеслом: смерть редактора, который обещал напечатать подборку в журнале, воспринимается чуть ли не острее, чем потеря родной тетки. Расставание с херре Крогом, старшим другом, который был проводником в литературу, гораздо больнее разрыва помолвки с неким юношей Акселем. Нет ничего важнее слов, ничего — и кажется, именно эта способность убегать от мира и тянуться выше крыш бедного копенгагенского района, где родилась Тове, делает ее неуязвимой.

Выходит, «Копенгагенская трилогия» — вещь не совсем о том, каково быть женщиной в Дании начала двадцатого века. Она, конечно, о девочке, о девушке, о женщине — и дальше нужно бы сказать «о жене и матери», но не получается. Потому что прежде всего это тексты о художнице, о силе ремесла и даре, они — об искусстве, которое несет вперед и наверх. И все в мире воспринимается через его призму: факты похожи на уличные фонари на улице Истедгаде, случайный бродяга становится романтическим героем из южных баллад и даже совсем прозаические и грубые события вроде аборта размываются метафорами, превращаются в стихи.

 
И я все больше и больше осознаю, что единственное, к чему я действительно пригодна, единственное, что полностью меня занимает, — это составлять предложения, создавать словосочетания или писать простые четверостишия. Для этого мне приходится наблюдать за людьми весьма необычным способом, словно я собираюсь хранить их в архиве для дальнейшего использования. И читать мне приходится особенным образом: впитывать всеми порами все, что мне может пригодиться, — если не сейчас, то потом.

Делай что можешь, и будь что будет — вот так бы, наверное, звучала философия главной героини, искреннего, талантливого и очаровательного вечного ребенка. Но специально выражать и вымучивать такие формулы некогда — ей надо торопиться действовать, впитывать, запоминать и перегонять опыт в вещество литературы. Увы, риск оступиться велик, жизнь может кончиться трагически, — как случилось с самой Тове Дитлевсен. И тогда оказывается, что действительно не стоило принимать близко к сердцу ничего — кроме того, что в конечном итоге дает смысл и счастье.

 
Самое важное — я счастлива, когда пишу.

 

Дата публикации:
Категория: Рецензии
Теги: ЮностьNo Kidding PressТове ДитлевсенКопенгагенская трилогияДетствоЗависимость
Подборки:
1
0
6994
Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь
Писательница Авни Доши родилась в США, в штате Нью-Джерси, живет в Дубае. Изучала историю искусств в Колумбийском и Лондонском университетах. «Жженый сахар» — дебютный роман Доши, над которым она работала более семи лет и с которым была номинирована на Букеровскую премию. В центре повествования — история непростых отношений матери и дочери. Главная героиня ухаживает за матерью с болезнью Альцгеймера — и сталкивается с трудностями, оказавшись в ситуации, когда ей нужно заботиться о человеке, который никогда по-настоящему не заботился о ней.
Роман настолько сильно пропитан духом 2007-го, что назвать окружающую Машу обстановку «антуражем» или «фоном» невозможно. Эпоха здесь — полноценный герой произведения, герой до сих пор неописанный и непонятый. При этом в романе удивительным образом раздваивается оптика. «Ловля молний на живца» написана в 2019-м году — во времена, когда нам уже известны и зумеры, и бумеры, а новая этика, цифровые технологии и феминизм стали символами эпохи.
Александр Пелевин — прозаик-метамодернист, сам автор это направление определяет как «инструмент для создания новых смыслов». События его второй книги происходят в закрытом городке Покров-17 начала девяностых: загадочные происшествия каким-то образом связаны с военными действиями, проходившими здесь в 1941 году. Именно за этот роман Пелевин стал обладателем «Нацбеста» — 2021. О своих стихах, прозе и стиле в одежде писатель поговорил с Анной Делианиди.
В центре повествования Crudo — сорокалетняя Кэти, и на первой же странице автор признается, что героиня являет собой ее собственную проекцию. На самом деле все, конечно, сложнее. Черты героини здесь перемешаны даже не с деталями биографии автора, а, скорее, с цитатами и образом Кэти Акер — американской фем-писательницы и поэтессы.
Этой попыткой понять собственное состояние через опыт и мысли других «Синеты» напоминают «Одинокий город» Оливии Лэнг — книгу об одиночестве в Нью-Йорке и о том, как с этим чувством справлялись знаменитые жители города (Эдвард Хоппер, Энди Уорхол и другие). Но в отличие от Лэнг, одним из собеседников Мэгги Нельсон становится сам язык.