Улица Некрасова

  • Улица Некрасова: сборник. — М.: Городец, 2022. — 256 с.

«Улица Некрасова» — мультимедийный сборник, посвященный одному из главных алкогольных пространств Санкт-Петербурга. В этой книге люди из разных поколений делятся историями, произошедшими на улице Некрасова, и прославляют ее в рассказах, эссе и фотографиях. А отсканировав QR-код, расположенный на одной из страниц, можно даже послушать песню, написанную специально для этого проекта. Среди авторов — Наташа Романова, Сергей Носов, Александр Пелевин, Павел Крусанов, Александр Етоев и многие другие.

Владислав Городецкий — писатель и архитектор, автор книги «Инверсия Господа моего» — в рассказе «Хмурый дижестив» погружает читателя в мрачную атмосферу баров. Главный герой, привыкший к тихому семейному счастью, впервые за долгое время встречается с друзьями. Именно тогда и начинается настоящее безумие.

Владислав Городецкий. Хмурый дижестив

Закладчики и наркоманы перерыли весь задний двор за нашим офисным зданием, теперь он был как после бомбежки. Угнетающее зрелище. Сразу и целиком вспомнился предутренний сон, едва уловимые отзвуки которого нервировали весь день. Классический наркоманский сон, в котором ты ищешь везде, где только можно — в тумбочках, шкафах, почтовых ящиках, за картинами и зеркалами, меж оконных рам, — нычку, дозу, порцию, словом, то, с чего пытаешься слезть. Я искал сигареты и алкоголь, разлитый по миниатюрным бутылочкам и ампулам. 

За восемь часов кирпичное здание на улице Попова, мимо которого я хожу от метро до работы и с работы в метро, целиком завесили зеленой фасадной сеткой, будто вырезали в фотошопе. Далее в программе — бар-хоппинг с университетскими товарищами на улице Некрасова. Супруга отпустила со скрипом: «Будет Миша, значит, ты напьешься и придешь под утро». Я напомнил, что вообще-то идет пост, что вообще-то я в завязке с рождения младшего, и для наглядности продемонстрировал на телефоне приложение «Не пью!»: пятьдесят восемь дней. Конечно, она переживала не из-за того, трезв я или нет — мои проблемы с алкоголем не казались ей чем-то критическим, а потому, что вечер дети проведут без отца, она — без мужа.

Небо отсутствовало, вместо него белое пустое ничто растянулось во все стороны выше изломанной линии кровель и крыш. Погода стояла поганая, ветер задувал отовсюду, как либеральная пропаганда, а я зачем-то оделся в демисезонный бомбер, призывая затянувшуюся зиму опомниться.

—Ты вышел? Во сколько тебя ждать? — пришло сообщение от супруги. 

— Ближе к одиннадцати. 

— Я сама двоих не уложу. 

— Хорошо.

В вестибюле метро «Петроградская» была традиционная для этого времени давка. От девушки, что тащилась сквозь толпу впереди меня, несло мефедроном. Я истыкал носом воздух перед собой. Хотелось обогнать ее и очень выразительно с осуждением заглянуть в глаза. «В соответствии с постановлением... средств индивидуальной защиты... влечет административную ответственность...» — надел медицинскую маску и теперь уже обоняние оскорблял собственный запах изо рта. Очки моментально запотели, пришлось убрать их в сумку. Мефедронщица пропала в расфокусе за турникетами. 

Когда-то с парнями мы делили комнату в общежитии архитектурно-строительного на переулке Бойцова. Компания подобралась что надо: Миша — русский националист (как и положено русскому националисту — стодвадцатикилограммовый и с рыжей бородой), убивающий время на компьютерные игры, Яр — биполярник и антисемит, на наших глазах проделавший духовный путь от убежденного атеиста до апологета православной веры (через неоязычество, буддизм и бог знает что еще), Жидкий — гиперактивный еврей-анархист, который просыпался в прыжке со второго яруса кровати и несся заниматься урбанистикой, обучением нейросетей и прочими гомосексуальными делами, и я — русский прозаик польского происхождения из Казахстана, единственный из названных бакалавр и — магистрант. Объединяли нас умеренное пьянство, разговоры о судьбах России, любовь к треш-кинематографу, ну и вынужденное соседство. На третий год совместной жизни мы одновременно и, можно сказать, сообща вылетели из университета, после чего Жидкий улетел в Москву, Яр — в Казань, а мы с Мишей порознь, но в едином направлении переселились на окраину Петербурга.

Последний раз мы собирались полным составом, когда Яр приехал защищать диплом бакалавра в какой-то коммерческой шараге, а Жидкий (вообще-то тоже Миша, но двух Миш на компанию мы бы не сдюжили) — какая ирония — давать мини-курс по архитектурной подаче в вузе, из которого его выперли. Я к тому моменту женился и готовился стать отцом.

Встреча вышла более чем странной — Жидкий появлялся на десять минут, произносил что-нибудь не поддающееся осмыслению и пропадал на час-два, Миша с Яром сидели на антидепрессантах и транквилизаторах, жаловались на жизнь и толком не пили, поэтому я, на правах единственного душевно здорового, допился до белой горячки. Закончился вечер в «Пятерочке», куда я потащил всех на фотосессию для своего инстаграма, но упал в обморок и разбил голову. 

— Купи, пожалуйста, «Экофурил» суспензию. Не знаю, как будем укладывать котика, за час третий раз поносит.

— Черт... Хорошо. Как он?

— Нормально. Ходит по дому: «папа-папа». Вы уже встретились?

— Только поднимаюсь из метро.

— Долго... Всем привет.

Заметно потемнело. На выходе из «Маяковской» от ограждения пандуса отвалилась трубка поручня, вертикальные стойки блестели в свете проезжающих автомобилей, как иглы. Машинально потянулся за сигаретами и долго не мог сообразить, почему не нахожу их в карманах. Пара подростков каталась по тротуару от смеха, обнаружив, что один из них обулся вразные кроссовки. Я тоже посмеялся и показал им большой палец, как будто мне сорок.

В Ковенском переулке случайно перекрестился, глядя в единственный глаз шестиметровой головы Хармса, что украшала угловой брандмауэр, имея в виду, конечно, католическую церковь через два дома. Там мы венчались с супругой в позапрошлое Рождество, там мы планировали крестить детей, когда младший начнет узнавать себя в зеркале.

Кто-то ущипнул меня за задницу, я взмыл вверх как из римской свечи и по-девичьи пискнул.

— Повезло, что не обознался, вот было бы неловко! — Жидкий радостно увернулся от пинка в ответ.

—Ты завязывай! Это какое-то особое масонское приветствие?

— Жопопожатие! Ну как ты, отец?

— Дважды отец, я попрошу! Мы горячо обнялись.

На Жидком была сутенерская шуба из искусственного меха с леопардовым принтом, черный бадлон, солнцезащитные очки, по серьге в каждом ухе. Его череп был наголо брит. Я пришел в восторг от его облика. Он сказал, что одолжил шубу у подруги на этот вечер, чтобы порадовать нас. 

По пути к первому бару зашли в книжный, Жидкий купил мою книгу, я подписал ее.

— Не спрашиваю сумму, но навскидку, реально ли с гонорара взять среднюю иномарку? 

— Если только из пенопласта. 

С восемнадцати лет я работал по специальности. Никакой специальности еще не было, а работа уже была — официальная, с соответствующими записями в трудовой книжке: «художник по трехмерной графике», «помощник архитектора», «архитектор-техник». Платили гроши, но и мои запросы были скромными — жил в общежитии, не имел зависимостей и вредных привычек, питался убого, отношений не заводил. В университете мне прочили блестящую карьеру, но потом в мою жизнь проникло нечто, от чего я и бежал впоследствии в Петербург. Поначалу преподаватели спрашивали, не влюбился ли я, на службе переживали, что дипломная работа отнимает все мои силы, но к концу учебы всем было ясно все. 

Опасаясь, что в северной столице с казахстанским дипломом будет непросто найти хорошую работу, я согласился на первую попавшуюся. График был ненормированным, объекты проблемными, начальство с причудами. Меньше чем через год фирма распалась. Следующая фирма, в которой я работал, не просуществовала и полугода. Далее я подался в сферу благоустройства. Так увлекся новой темой, что за два месяца закрыл все проекты, которые копились годами, после чего услышал: «Не хочется с тобой расставаться, но новых объектов больше не будет». Ну и так далее. Относительный порядок пришел в жизнь с первым ребенком, к рождению второго у меня была дописана и издана дебютная книга, запроектировано, помимо прочего не особенно интересного, несколько крупных лесопарковых зон в Ленинградской области, а за неделю до этого вечера бухгалтер спросила, когда я планирую уйти в отпуск, оплачиваемый, как положено, — впервые спустя черт знает сколько лет, — у меня чуть не выступили слезы. 

Нас уже ждали в «Заливе». Первое, что мы увидели, зайдя в бар, — логотип «Единой России» во всю спину на Мишиной толстовке. Я расстроился, что художественная акция не была согласована со мной — на случай подобного баловства у меня имелись футболки «ЛГБТ» и «ЛДПР». 

Мужики (назвать «парнями» этих увальней не поворачивается язык) заняли самый длинный стол вдоль бара и поедали пельмени, запивая их темным пивом. Яр раздобрел и отрастил бороду, что в сочетании с вечно мрачной безразмерной одеждой сделало его похожим на православного попа, о чем я не преминул сказать.

— Господа, — объявил Миша, представляя обновленного Яра, — перед нами человек, исцелившийся от антисемитизма.

— Какой ужас, Ярик! — сказал я. — Семиты и тебя совратили?

— Человек поработал охранником в еврейской школе, — продолжил Миша, — и маленькие миленькие еврейчики запудрили ему мозги.

— Вообще-то вопрос к вам, — вступил в разговор сам Яр. — Почему вы меня не одергивали? 
Мы загоготали в три глотки: 

— Ты что! А откуда бы мы узнали о заговоре сионских мудрецов? О ротшильдах и мировом правительстве?

— А я говорил: отведи меня к этим масонам! Надоело жрать гречу, хочу христианских младенцев! 

На баре мне пришлось задать унизительный в таких заведениях вопрос: «Что есть безалкогольного?» Было предложено пиво Jever fun, и нет сомнений, что самими создателями этой марки нулевки подразумевалась мысленная замена первой буквы на «N». Еще я взял бастурму и томатный суп, который тут подавали в банке из-под консервов.

— Кто сегодня следит за Городецким? — Миша озвучил общий вопрос.

— За собой последите! За собой последите! Я в душеспасительной завязке! — Все замолкли. Я почувствовал себя обязанным объясниться. — Из солидарности с женой, пока она кормит.

— Ты хочешь уйти от реальности, — сказал Яр.

— Когда пью?

— Нет. Реальность такова, что все пьют.

Мы с деланой хмуростью свели пивные бокалы: два стаута, ипа, нулевка.

Было немноголюдно, помимо нас — компания из трех девушек лет тридцати. Они громко трепались не то о феминизме, не то о своих психотерапевтках под ироничную пляску Мишиных бровей. Музыка молчала, диджейский пульт пустовал. Однажды я встретил кумира юности за пультом в «Заливе», и с тех пор он стал моим любимым баром Петербурга. Да и в целом там было приятно — индустриальные интерьеры, авторские светильники, старомодная мебель, постеры в рамах с книжными иллюстрациями рыб. Яр достал смартфон, запустил какую-то игру.

— Зацените.

По экрану носились разноцветные черепки, люди и овечки. Все друг друга ели под печальную мелодию.

— Похоже на дерьмо.

— Ну спасибо. Вот, по ночам делаю.

— Блин, предупреждать надо. Сам? Так-то вообще красава. 

По тому, что далее Яром было продемонстрировано около двадцати масляных и пастельных этюдов, проиграно несколько новосочиненных техно-треков и пересказан сценарий задуманной РПГ-игры, мы сделали вывод, что он находится в маниакальной стадии своего расстройства. В его душу весна пришла раньше, чем в Петербург.

Я опустошил бокал и сходил за добавкой. Захватил сет настоек для товарищей — хреновуху, лимончеллу, сельдереевку. Каждый посчитал нужным сообщить, что не собирался сегодня пить крепкое, но все было выпито радостно и без промедлений. Заказали еще.

Жена прислала фотографию младшего сына, впивающегося в ее грудь. Ночью во сне он расцарапал себе весь лоб и теперь выглядел как Христосик, который из-за сбоя хронотопа получил терновый венец в младенчестве.

— Спит только на руках. Ужасно устала... Ты скоро?

— Солнце, я все помню. Не видел ребят сто лет. 

— Я вообще людей не видела сто лет.

— Как и я.

—Ты хотя бы на работу ходишь... 

Мы перешли в следующий бар по Некрасова — «Хроники». Почти все столики были заняты молодыми, ухоженными, с подобием интеллекта в глазах — ровно такими же, как мы. 

Откуда-то из угла помещения донесся женский голос: «Вам тут не рады». Миша вперед остальных понял, что поводом к такому приветствию послужила его толстовка: «От чьего лица вы говорите?» Пухленькая девушка в круглых очках обернулась на окружающих и, не найдя поддержки, стушевалась. «Россия будет свободной!» — провозгласил мой друг и едва не бросил зигу от торжества. 

Маска на подбородке бармена болталась, как свежеобосранный подгузник. Мы встали за круглый столик у выхода — мужики с коктейлями, я, будто импортированный из другой сцены, с капучино и сладкими вафлями. До отказа от алкоголя и табака я вообще не ел сладкое, а теперь и двух часов не мог продержаться без быстрых углеводов. 

Жидкий, не отрывая взгляд от смартфона, всосал напиток за несколько секунд и сказал:

— В «Цветочках» Коля, Соня и Альфия, погнали туда.

— Ты задолбал, мы только обосновались.

— Короче, догоните. 

И унесся. 

Товарищи на радость мне неуклонно пьянели. Я готовился к тому, что кто-нибудь обязательно попытается уговорить меня на стаканчик-другой, но этого не происходило. Миша несколько раз в разных выражениях высказал мысль, которую, по-видимому, и транслировал внешним видом: «Если чьи-то шмотки способны подорвать тебе задницу, в твоей жизни большие проблемы». На деле же проблемы были у него — уже год он не мог устроиться на службу хоть куда-нибудь, питался подножным кормом и при этом умудрялся набирать вес. Мишу страшно любила его девушка, но от этого, кажется, ему становилось лишь хуже.

На нас постоянно пялился какой-то заторможенный парень оскаруальдовского типа. Благо никто кроме меня этого не замечал. Его заторможенность показалась мне подозрительной и знакомой до ломоты, я даже надел очки, чтобы оценить ширину его зрачков, но отвлекся, а когда вернулся к этой мысли, он уже удалялся в сторону двери. В черном пижонском плаще, шапке-морячке и подстреленных как у салафита брючках. «Нет, — подумал я, — максимум на чем сидит это создание — на мамкиной шее». Но, когда я увидел его в следующем месте, в баре «Цветочки», мне отчего-то сделалось не по себе. 

Проверил телефон — пусто, жена обиделась. На часах была половина одиннадцатого, значит, решил я, уеду на такси. 
Жидкого здесь не было — он вошел в бар вслед за нами, непомерно пьяный и накуренный, — в этом состоянии все его лицо обмякало и даже нос, тут без метафор, съезжал чуть вниз.

— Да охренеть, ты где успел? — спросил Миша. — Я тоже хочу!

— Гоям не положено! 

— А меня у подруги ждет МДМА-шка.— Яр сладострастно улыбнулся. — Наркотик любви.

— Господа, вы совсем охуели? — взбесился я. — Пейте по-человечески, не знаю, заблюйте тут все, поножовщину устройте, но можно как-то без говна обойтись?

Я обратился к Яру:

— Ты что творишь, пост ведь? 

— А сам-то?

— А я чего? Видишь, не пью, не курю. Самым дорогим пожертвовал. 

— Кстати, — прозрел Миша, — Владос ведь действительно не ходил курить. Что-то тут нечисто, что вообще происходит?

— Городецкий! — меня окликнули только что вошедшие в бар. Две неразлучные московские писательницы, мои старые знакомые, были в самовязанных одинаковых шапках и лыжных костюмах.— Шли к писателю Зарембе, а пришли к Городецкому!

Новообразовавшейся компанией мы заняли столик у окна и затарились выпивкой у бармена в гавайской рубашке. С тяжестью на сердце я представлял, каким нелепым получится разговор: «Вы архитекторы?» — «А вы писательницы?» — «А как называется такая штучка на фасаде?» — «Зачем вам, молодым и красивым, этот умирающий жанр?» — и все в таком духе. 

Писательницы расположились на подоконнике и со всей бесцеремонностью стали раздеваться — стягивать и раскладывать на полу длиннющие сапоги, расстегивать куртки, расщелкивать подтяжки комбинезонов, пока не остались в чем-то домашне-спального вида. Мы смотрели на них, открыв рты. Наконец Миша не выдержал:

— Это даже как-то невежливо. Я понимаю, для москвичей Питер — это деревня, но мы тут вообще-то живем, пользуемся парфюмом, нижнее белье стараемся менять каждый день...

— Городецкий, какие злые у тебя друзья!

— Ах да... — спохватился я. — Это Миша, он жирный, это второй Миша — он Жидкий...

— Почему «жидкий»?

— Потому что еврей, жид, — ответил сам Жидкий.

— А это не оскорбительно? 

— Это охренеть как оскорбительно! — сказали мы в один голос.

— Почему я — жирный, даже не спросили... — отозвался стодвадцатикилограммовый Миша.

— Яр, — кивнул забытый Яр. 

Писательницы тоже представились. Все выпили за знакомство. В моем бокале плескался апельсиновый сок, остальные пили коктейли разной степени изобретательности и вычурности. Жидкий опрокинул несколько ромовых шотов, пригубил местный аналог Лонг-Айленда, полистал меню, захлопнул его и сказал:

— Никому не хочется шавы? Погнали в шаурмейную на Литейный? — у него начался жор.

— Мы не можем, мы ждем Зарембу.

— Кстати, Миша, надо вас познакомить с Зарембой, он тебе понравится, — сказал я. — Нацист, еврей-полукровка, постмодернист — все как ты любишь.

— А это не его там пиздят? 

Пиздили, конечно же, его. Я вышел на улицу.

— Кто пидор? — вопрошал лещеватель Зарембы с каждым ударом. — Кто пидор?

— Я! Я! — отвечал писатель.

Слегка поразмыслив, я решил не вмешиваться — ни одному нацисту еще не помешал старый добрый пиздюль. В отличие от заигрывающего Миши, Заремба был натуральным нацистом, но этого почему-то никто не замечал. 

Возле уличной пепельницы курил мужик с короткой шеей, будто в перманентном ожидании затрещины. Я одолжил у него сигарету и отошел в сторону под арку, из которой разило высококонцентрированной мочой. Избиение Зарембы быстро прекратилось. Лещеватель зашел в «Цветочки», потому, наверное, сам Заремба перебежал дорогу скрылся за углом на Маяковской. Если бы на моем телефоне стояло приложение «Не получаю по морде!», оно бы отображало что-то около трех лет. 

Супруга прислала фотографию обоев в нашей спальне, перемазанных рыжеватым калом. И подпись:

— Если тебе интересно, что у нас происходит. Пытался сам снять подгузник, потому что мои руки были заняты, испачкался и вытерся о стену. 

— Ужас. Еду. Уже в метро. 

Я покрутил сигарету меж пальцев, вложил меж губ, вспомнил, что спичек у меня все равно нет, и бросил ее в ближайший дренажный люк.

Вернувшись в бар, застал переполох. Жидкий, приплясывая, выложил на стол свой необрезанный член. Миша не растерялся, вскочил, скрутил ему руки, Яр держался за живот и отупело хохотал, поэтому мне пришлось взять на себя самую малоприятную часть нейтрализации товарища — заправить майора Ковалева обратно в брюки. Представляю, как это выглядело со стороны — тучный единоросс вяжет парня в женской шубе, а некто третий ковыряется у бедняги в области паха. Только ради этого стоило затевать весь маскарад. На самом деле Жидкий прежде уже выкидывал такие номера. И всегда это был его последний аргумент в еврейском вопросе.

Теперь москвички смотрели на нас открыв рты. Все на нас смотрели.

— Покиньте, пожалуйста, заведение, — сказал бармен. 

— Допиваем и уходим.

Писательницы похватали вещи и, не одеваясь, не прощаясь и, главное — не заплатив, спешно удалились из бара. Яр прикончил их недопитые коктейли и потух. Жидкий хихикал:

— Кажется, я передознул со стилем.

— Так, уважаемые, дальше без меня, мне пора, — сказал я, не присаживаясь за стол. Потянулся за курткой. 

— Мишаня, пойдем со мной в туалет, подержишь, — не реагировал Жидкий. — Твоя очередь. 

— Нет, Владос. Ты меня не оставишь с этими неадекватами, — ответил мне Миша. — Обычно праздник у одного тебя, так что поимей совесть до конца, раз уж начал. 

Этот неожиданный довод сбил меня с толку. Жидкий поскакал к санузлу, оего выходке все как будто мгновенно забыли. Вдруг стало тихо и спокойно. Я наконец-таки огляделся. «Цветочкам» пошел на пользу переезд с Рубинштейна на Некрасова. Бар обрел индивидуальность — вот что случается, когда дизайнеру хорошо платят. Посетители щебетали о неведомом своем под негромкую ненавязчивую музыку. Бармен выуживал длинной ложкой виноградины из банки и раскладывал их по рюмкам перед собой, комментируя свои действия — кто-то снимал его на видео. Парень оскаруальдовского типа, озираясь, шарил рукой в сумочке и ежесекундно поправлял длинные волосы.

— У меня свои неадекваты дома. У одного понос, у другого колики. 

— Надеюсь, наши дети не будут такими дебилами, как мы.

— Уже задумался? 

— Глядя на тебя, как-то не хочется.

Я придвинул плетеный стул и осел, даже опал в него.

— Черт с тобой. Отправим этих на такси и по домам.

— Не, я на метро, — проснулся Яр. 

— Тогда выходи уже — не успеешь. 

— Сейчас, посижу минутку. Штормит. 

Собираясь на этот бар-хоппинг, я хотел рассказать друзьям о детях. О подгузниках и пеленках, о том, сколько радости доставляло все это и мне, и жене, когда мы оба были рядом. Хотелось удивить друзей тем, что в пятерку первых слов старшего сына входил «овал», и сын не бездумно произносил его, а опознавал овалы, именно овалы, а не какие-нибудь банальные круги, в спинке кресла, мыльнице, ванном коврике... Хотелось поделиться удивительным открытием, что, смотря на детей, можно увидеть истинного себя, заглянуть в свое детство, понять что-то об истоках всех проблем и привычек, увидеть наконец собственных родителей незамутненным взглядом. Если бы друзья слушали, я, стесняясь и краснея, признался бы им, что через свою любовь к сыновьям, Дане и Яну, узнал и впервые почувствовал любовь отца, который погиб до того, как моя память стала что-то фиксировать. Как у меня хлынули слезы от осознания, что кто-то любил меня так же крепко, ровно той же отцовской любовью, пускай недолгие четыре года. Но сильнее всего мне хотелось признаться кому-нибудь в том, что Христос, который однажды уже помог мне избавиться от наркотической зависимости, воскресил из мертвых и вернул к жизни, на сей раз оставил меня разгребать проблемы с алкоголем в одиночку, просто испарился, как будто и не было его никогда со мной. Много, очень много всего хотелось рассказать друзьям, когда я собирался сегодня на эту встречу.

С такими мыслями я закрыл на баре общий счет в несколько тысяч. Потом спросил себя, какого хрена я должен платить за всех, и сфотографировал чек, еще не решив, предъявлю ли его завтра.

Яра нигде не было, никто не заметил, как он ушел. 

Жидкий сказал, что к нам направляются Альфия и Коля, у которых с собой травка. Миша выразил крайнее одобрение.

Миша начал икать. Миша попытался побороть икоту, отпив с обратной стороны стакана — Миша облился. Миша попытался побороть икоту, задержав дыхание — Миша блеванул. Деликатно, в бокал с недопитым коктейлем. Как раз, когда я протянул к нему руку, чтобы влить в себя.

Подошла девочка из администрации и сообщила, что наш исчезнувший приятель утащил с собой барный стул, и если мы не вернем его, придется выплатить десять тысяч.

От внезапно нахлынувшей на меня сентиментальности ничего не осталось, захотелось разбить кому-нибудь лицо.

На улице было шумно и холодно, сигаретный дым из чужих легких находил меня везде, куда бы я ни двинулся. Я носился взад-вперед по Некрасова, сбивая пьяных беззаботных людей, пока не свернул на улицу Восстания. Решил добежать до станции метро, но быстро запыхался, закашлялся, заебался. «С меня хватит. Вызываю такси». Похлопал себя по карманам — телефона в них не оказалось, он остался на столике в баре, рядом с бокалом, полным Мишиной блевотины.

Яр нашелся на пересечении Ковенского и Маяковской спящим сидя на барном стуле посреди тротуара. Аккурат под портретом Хармса. Я выбил стул из-под безжизненного тела. 

— Тут скололся край, — девочка из администрации тянула палец к выщербине на деревянной ножке стула.

— Хорошо, понял.

Миша и Жидкий, потеряв человеческий облик, снова что-то пили. «Дижестив! Это как аперитив, только в конце!» На телефоне было семь пропущенных от жены и одинокий знак вопроса в сообщениях. Посетители потихоньку расходились, музыка стихала. Парень оскаруальдовского типа направился к санузлу, задний карман его подстреленных брюк странно оттопыривался. 

Я встал за ним в очереди к умывальнику, разглядывая монстеры, кактусы, фикусы и пальмы, что помещались в горшках вдоль стены и на подоконнике. Из зала донеслись веселые хмельные выкрики — прибыло каннабиоидное подкрепление за наш столик. Когда парень убрал волосы в хвост и склонился над раковиной, я выкрутил ему руки и припер коленом к бетонной столешнице. Он не закричал.

— Что случилось? — по безвольному, бесправному его тону я понял, что ошибки нет.

Из его заднего кармана я вытащил маникюрный пенал и несильно стукнул им по затылку парня несколько раз. 

— Торч ебаный, скажи еще, что ногти пришел стричь. Ногти пришел стричь? Ножнички у тебя тут?

— Нет...

Я толкнул его к выходу. Он застыл в проеме, не решаясь ни уйти, ни двинуться обратно в мою сторону, будто ожидая команды. За кого он меня принял? За мента в штатском? За собрата-наркомана? Скорее, за правого активиста из тех, что мешают людям спокойно отдыхать с пивком на лавочке. 

— Лучше пиздуй отсюда, слышишь?

Стены туалета были оклеены пестрыми обоями с розовыми фламинго, которые прятались в зелени все тех же монстер. Пол и ободок унитаза были немилосердно обоссанными, из металлической урны торчала окровавленная прокладка. Я закрыл унитаз крышкой, сел сверху и открыл пенал. В глазах потемнело, и в голове раздался обрывок фразы голосом супруги — слуховая галлюцинация, — обычное для меня дело при сильной усталости: «...в каком смысле моя очередь? Я всю неделю...» 

Ватные заготовки для фильтров, ампулы физраствора, зажигалка, шприц, мягко говоря не новый, сверток светло-коричневого порошка полутора граммов на вид, господи, гнутая ложка. Этот набор сообщал многое о хозяине пенала и составе порошка. Большая редкость — встретить некурящего человека на системе, я знал только двух, у одного из которых был рак горла. В свертке — героин или диссоциативы. Нужно быть идиотом, чтобы варить соль на соленом физрастворе. «Героин, охренеть. В пандемийный год. Среди засилия мефедрона и прочего дизайнерского говна», — у меня привстал член и выделилась слюна, словно я собирался не поставиться порошком, а выебать и сожрать его.

Сварил прямо в ампуле, как научила последняя любовница из Казахстана. Обжег иглу над зажигалкой. Набрал шприц и стал аккуратно, вкрадчиво, будто чужую, массировать вену на предплечье. Она податливо выступила на поверхность, как дождевой червь на асфальт после ливня. Ввел иглу, слегка оттянул поршень — удостоверился, что я в вене — темная кровь первой акварельной каплей затекла в цилиндр с веществом. Я толкнул поршень вперед — не быстро, не медленно — ровно со скоростью кровотока. Хотелось, чтобы кто-нибудь наблюдал за моим мастерством в этот момент, уважительно прицокивал и кивал головой. Если бы на моем телефоне стояло приложение «Не ширяюсь!», оно отображало бы пять лет и восемь месяцев.

Теплая тягучая смесь разлилась по мне, я буквально чувствовал ее движение — тонкой струйкой к сердцу, а оттуда — по всему телу, к каждой забытой Богом конечности. Я сварил чуть больше половины своей последней порции, но и этого было достаточно, чтобы вспомнить — все остальное — пшик и суррогат.

Наступал приход, телефон в кармане вибрировал, а вместе с ним — все бытие одобрительно гудело мне.

Я произнес вслух, мысленно обращаясь к друзьям, жене, родственникам и вообще всем:

— Теперь ебитесь с этим! 

И застыл в самом уютном месте на свете среди розовых фламинго, монстер, мочи и прокладок. В вене болтался шприц, я не решался пошевелиться, чтобы не спугнуть приход. Героина в свертке хватало еще на две скромные инъекции.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: ГородецВладислав ГородецкийУлица НекрасоваХмурый дижестив
Подборки:
0
0
2614

Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь