Олег Ермаков. Радуга и Вереск

  • Олег Ермаков. Радуга и Вереск. — М.: Время, 2018. — 736 с.

Олег Ермаков — прозаик, автор сборника «Афганские рассказы», романов «Знак зверя», «Свирель вселенной», «Холст», «Иван-чай с утра», «С той стороны дерева» и «Песнь Тунгуса», получившего в 2017 году специальный приз премии «Ясная поляна» в номинации «Выбор читателей». На страницах нового произведения «Радуга и Вереск» сходятся Восток и Запад. Весной 1632 года в город на востоке Речи Посполитой приезжает молодой шляхтич Николаус Вржосек. А в феврале 2015 года — московский свадебный фотограф Павел Косточкин. Оба они с любопытством всматриваются в очертания замка-крепости. Что их ждет здесь? Обоих ждет любовь: одного — к внучке иконописца и травника, другого — к чужой невесте.

 

Часть вторая

16

ET IRIS1

Жилье травника Петра и его внучки, как понял Николаус, было где-то поблизости, здесь, на Георгиевской горе, где стоял и дом Плескачевских... И нежданно он узрел сей дом с другой — Соборной — горы, на коей располагался подорванный храм схизматиков, а теперь костел. Он сразу его узнал по выкрашенным вокруг окошек доскам — желтым и красным, да по странному флюгеру — какой-то птице. Хотя полной уверенности в том не было.

После встречи на речных лугах девушка занимала воображение молодого шляхтича. С тем, что им удалось увидеть внезапно, перекликалось и ее прозвание. Николаус перебирал его на разных наречиях. Вяселка по-литовски — Vaivorykštė. По-польски Tęcza. Но более всего по душе ему пришлась латынь.

Что и говорить, удивительное прозвище.

Однажды он увидал идущего по улице мимо дома Плескачевских травника Петра, поздоровался. Тот обернулся, подслеповато глядя, и ответил, дотронувшись до шапки, но так и не сняв ее. Николаус спросил, стараясь задержать Петра, много ли краски он набрал в тот раз. Петр прищурился, подумал и ответил, что глазами — изрядно собрано. Николаус немного растерялся.

— А... А ў мех?2

— То на лячэнне хвароб3, — ответил травник.

— Я чуў, іконы могуць лячыць4.

— Хоць і фарбы абразоў могуць палячыць, і тое праўда5, — тут же согласился Петр и внимательно поглядел на шляхтича. — Ваша светласць паляк?6

— Ды.

— А як добра кажаш7.

— Мой настаўнік быў беларус Зьмитраш8.

Николаус шагал рядом с Петром. Тот говорил, что на самом деле из трав красок не делают в сих местах-то. Есть, к примеру, синюха, индиго из нее получается, да слаба, не держится хорошо. Краски из трав все заморских, из сандалового древа. Травы те голландские, да немецкие, да персидские. Или червец, букашка такая, из коей багор творят, темно-красный, так сей червец в теплых местах обретается, ближе к Киеву. А так земляные краски крепче. Но и тех здесь нету совсем. Из Персии везут камень лазурит, творят из того камня небесный цвет. Из шафрана — желтая выходит, и сей шафран и здесь изредка бывает промеж иных каких травок-муравок, только трудно сыскать, а и не силен сей местный шафран, слаб, мало ему солнца. Ну, скобари знают одну краску... Есть краска в глине, да снова не в сих местах. А вот можно взять горох, настоять да и смешать его с медью. Выйдет празелень знатная. Или медные опилки и творог помешать, будет ярь-медянка. Еще смола из коры вишен деревьев...

— Смала вішневых дрэў? — переспросил Николаус.

Петр кивнул и, взглянув на шляхтича, улыбнулся.

— Ды на што табе, ваша светласць?

— Любо ведаць мне тое.

Петр подумал и кивнул, огладил бороду.

— Ладна. Люба так люба.

Тут он остановился и, указывая рукой вниз, сказал, что там еще живет один любопытный до красок, Федька-ткач, на Зеленом ручье, уж не ради него ли пан выпытывает секреты?

Петр улыбался, подслеповато взглядывая на Николауса. По всему видно было, что здесь он желает от сопровождающего любопытного до красок и трав шляхтича в жупане вишневого цвета, сапогах, в рогатывке с пером и при сабле на поясе отделаться. А Николаусу хотелось и дальше с ним пройти, и он радовался, что так вовремя и вышел на улицу проветриться. О чем же спросить сего подслеповатого деда?

Но тут снизу, от Зеленого ручья, послышался конский топот, и вскоре они увидели поднимающегося на гору всадника. Мелькали перья его крыльев, шлем. Это был Александр. Нынче он возвращался позже Николауса с разъезда. Николаус в душе чертыхнулся. Александр тут же направился к ним. Глаза его возбужденно сверкали.

— А, ты, пан Николаус, уже здесь, прохлаждаешься?! — воскликнул он. — Ну што, паны таварышы панцырныя харугвы, набралі сення кветак?9 — перешел он на другой язык, чтобы и Петр все понимал вполне.

Николаус усмехнулся и подумал, что уже кто-то рассказал о том, как они переплывали Борисфен и гонялись за бедным травником и его внучкой.

— В цветах тоже сила, — ответил Николаус, — не она ли и тебя поставила на ноги, пан Александр Плескачевский?

— Мяне вылечыў гэты добры стары10, — ответил Александр. — Ну а пока товарищи панцирной хоругви сбирают цветики, летучие гусары бьют врагов Короны! — И с этими словами юный гусар так потянул повод, что заставил своего серого в яблоках коня встать на дыбы.

Петр отшатнулся к плетню, из-за которого уже с любопытством выглядывал сивый мужик в замасленной шапке. И в окошке дома напротив бледнело женское лицо. Где-то раздались восхищенные крики ребят. Залаяла собака.

И, пришпорив своего серого, Александр поскакал к дому по пыльной улице. За ним бросилась ребятня, мелькая пятками, и кудлатый пес с веселым лаем.

— Ідзі, пан Мікалай, слухай яго аповесць, а я да сябе пайшоў. З Богам!11 — прогремел старик, выказывая полное понимание польской речи Александра.

И Николаусу ничего не оставалось делать, как только последовать этому совету.

Дома он узнал, что разъезд доблестных гусар подоспел к разграблению торгового каравана и ударил всею мощью. Грабители были шиши. Вооружены неплохо, а главное — их было порядочно, раза в два больше, целый отряд. Но паны гусары недаром почитаются лучшей ударной силой даже в целой Европе, да и на Востоке тоже. Мощным натиском они рассеяли сих шишей-лесовиков, гнались, добивая. Пан Александр проткнул одного в панцире, видимо снятом с когда-то убитого гусара, — насквозь, а другого малого хватанул саблей, когда тот пытался спрятаться под телегой, правда подлецу все же удалось удрать в чащобу — и как сквозь землю провалиться. И это не все, третьего зашиб его серый в яблоках, а другой гусар добил его, раскроив череп чеканом, он мастер метать сей тяжелый топор с длинным острым клювом — клювом, а не лезвием, тот обычно и втыкается. Александр себе места не находил от возбуждения. Он рассказывал все подробности отцу и остальным за столом с кашей, мясом, пивом, потом в горнице повалуши. Это был его первый настоящий бой. Александр велел Савелию отмыть оружие от крови и поправить бруском, на сабле есть зазубринки...

— Ну, сыграйте мне, паны музыканты, веселую музыку! — просил он Войтеха и Николауса.

Но Войтех уходил на ночное дежурство по замку. Пришлось за лютню взяться ученику Николаусу... хотя он предпочел бы, чтобы ему играли... Лицо Александра светилось, сияло. Синие глаза пламенели. Он не мог сидеть, стоять на месте, все расхаживал. Николаус заиграл бравую мелодию. В его игре было какое-то ожесточение. Появились некие варварские нотки... Игра на лютне хороша тем, что можно импровизировать. И Николаус пустился сейчас в такое вольное путешествие.

Пан Войтех даже остановился у дверей и так и не мог сразу выйти. — Все, остановись, — сказал он наконец, — ибо мне пора на службу. Кто станет охранять замок?.. Но, пан Николаус, это у тебя вышло удивительно. Да не обманывал ли ты, твоя светлость, что не умеешь играть?

Николаус смущенно тер прямой нос, глядел исподлобья.

Как Войтех ушел, Александр снова попросил его исполнить ту же музыку. Но уже что-то улетучилось, исчезло, и Николаус не мог повторить ту мелодию... Наверное, это была музыка первой битвы. Пока — чужой битвы. Николаус завидовал Александру. Отложив лютню, он попытался заговорить о чем-то другом, но вскоре Александр снова рассказывал о бое с брадатыми злыми шишами, и Николаус слушал с плохо скрываемым восхищением. Двоих гусар шиши ранили, а одного так серьезно, что по дороге в замок тот скончался, хороший пан Болеслав из Злоторыи, ему палицей раздробили ключицу, и он истекал кровью.

Эх, почему же не товарищи панцирной хоругви отправились сегодня по той дороге!..

В следующий свободный вечер Николаус пошел до того перекрестка, откуда можно было спуститься на улицу Зеленый ручей, и направился дальше мимо церкви, высоких заборов и оград пониже, хлипких, за которыми стояли все деревянные дома, иные и в два яруса. Это было, конечно, совсем не похоже на улицы его родного Казимежа Дольны, с каменными домами, вымощенными камнем же дорогами. Здесь было царство дерева. Отовсюду доносились крики домашней птицы, да и пахло густо домашней живностью. Иногда улицу перекрывал благоуханный ковер навозной жижи, и шляхтичу приходилось идти по самой бровке, прыгая, как в болоте, с кочки на кочку. В домах за оградами то стучал топор, то скрежетала ручная мельница, слышно было, как сильно скребут нечто, может и шкуру. Курились дымки. Но все-таки большинство дворов как будто спали или таились... Как вдруг враз ожили и зашевелились, будто темные дремучие раки в ручье, почуявшие то ли опасность, то ли добычу. Николаус оглянулся: по боковой улочке, откуда-то со стороны башни с Elenevskimi воротами поднималась густая пыль, вверху, над домами, высвеченная вечерним солнцем. По мычанию, блеянию и тяжким вздохам, как будто сотрясавшим все вокруг, Николаус догадался, что это возвращается стадо с пастьбы. Тут залаяли собаки, раздались удары бича, заголосили призывно хозяева, зазывая своих коров, овечек. Животных домашних тут все содержали, пробавляясь млеком, шерстью и мясом. Да и навоз на огородах был надобен. В Казимеже Дольны тоже заводили и кур, и свиней, но все же там больше было тех, кто ведал какое-либо ремесло или торговал. А сей Smolenscium был поистине сельским. Magnus vicus12.

И сейчас эта vicus валила с блеянием и ревом по улочке. Николаус немного растерялся. Хозяева забирали своих коров, уводили их во дворы. Но стадо все еще было внушительным. Пастухи шли где-то позади... А впереди брел угрюмый черный бык с белым пятном на лбу. Николаус сразу подумал, что хорошо бы и всадить в пятно пулю. Но пистоля при нем не было, только сабля. И сейчас он по- ложил руку на эфес... Экая глупость-то будет, подумал он, озираясь, куда бы отступить. Но и справа, и слева были заборы. А бык, пыхтя, шел напролом, сбоку трусили овцы. Уступить этому смоленскому зверю? И ведь проклятое животное как будто уже и наметило фигурку в вишневом жупане, с рогатывкой на голове, с пером... И бык вдруг за- ревел, свирепея, и хлестнул себя по пыльным бокам сильным хвостом. Из окон повысунулись головы баб и ребятишек. Николаус уже потащил саблю из ножен.

Да тут послышался нежный мелодичный голос: «Івашка, Івашка, охлынь, перастань яриться, ідзі, ідзі да сябе»13. Николаус оглянулся. То была внучка Петра-травника, он узнал ее. На ней была серая длинная рубаха, а сверху сарафан цвета как раз вишневой смолы, что ли, с желтой нитью по низу. Волосы заплетены в косу с лентой, как это обычно у незамужних молодых девушек, и не покрыты. Глаза ее были серыми, большими. В ушах покачивались серьги, остро сверкая празеленью. В руке она держала прутик.


Радуга (лат.).
2 А в мешок? (бел.)
То на излечение хворей (бел.).
Я слышал, иконы могут лечить (бел.).
Хотя и краски икон могут полечить, и то правда (бел.).
6 Ваша светлость поляк? (бел.)
А как ладно говоришь (бел.).
8 Мой учитель был белорус Зьмитраш (бел.).
Ну что, паны товарищи панцирной хоругви, набрали сегодня цветов? (бел.)
10 Меня излечил сей добрый старик (бел.).
11 Иди, пан Николай, слушай его повесть, а я к себе пошел. С Богом! (бел.)
12 Большая деревня (лат.).
13 Ивашка, Ивашка, охлынь, перестань яриться, иди, иди к себе (бел.).

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: ВремяОлег ЕрмаковРадуга и вереск
409