Вера Сорока:

В «Питерских монстрах» — романе в рассказах Веры Сороки — по любимому городу авторки разгуливают мистические существа. Хоть они и вымышленные, любой петербуржец наверняка встречал их, прохаживаясь вдоль Невы или по Литейному проспекту. Писательницы Яна Верзун и Вера Сорока тоже прошлись по городу в поисках монстров и поговорили о мифотворчестве и книжном бестиарии, об особенностях короткой прозы и о жанровой литературе, а также о том, почему нельзя верить во вдохновение.



— Это интервью будут читать те, кто уже знаком с миром «Питерских монстров», и те, кто еще нет. Что бы ты хотела сказать тем и другим? О чем и зачем эта книга? 

— Для меня этот текст о дружбе. О такой немного странной (как и все в этом мире) и, возможно, слегка идеализированной. О принятии и нежелании что-либо менять, будь то человек или монстр. Хотя я люблю, когда люди вчитывают свои смыслы. Думаю, это очень хорошо, потому что правильных ответов здесь вообще нет.

Мне кажется, стоит разобраться с этимологией слова «монстр». Мои — вернее, питерские — монстры не относятся к категории когтисто-хвостатых существ из разных ужастиков. Грубо говоря, Чужой с Хищником и Корпорация монстров им не родня. Если угодно, питерских монстров можно называть «другие» или «не люди». Но это придало бы лишней патетики. 

Зачем эта книга? И правда хороший вопрос. Чтобы сбежать от реальности, но при этом еще яснее взглянуть на ее.

 



— В «Питерских монстрах» разработан полноценный мир и настоящий бестиарий. Расскажи о системе выстраивания персонажей: как ты придумывала им имена, есть ли у них прототипы?

— Мне очень нравится создавать уютное пространство. Пусть временами и опасное, но такое, куда хочется сбежать от собственных проблем. Я говорю: здесь зажжем фонарь, здесь поставим шкаф для штук, а там — посадим монстра. Расставляю все по местам, наблюдаю и записываю. Понятно, что прежде всего хорошие герои должны двигать сюжет, но иногда даже лучшим героям сложно существовать в непроработанном мире. Например, в бестиарии есть монстры, которые даже не упоминаются в тексте. Во время редактуры меня спросили про их роль. Я ответила, что они существуют для устойчивости мира. 

Что касается конструирования монстров, то мне хотелось создать что-то такое, чего еще не было в официальной и, главное, неофициальной городской мифологии. Замахнулась ли я на создание нового мифа? Возможно, хотя изначально не было такой цели или я ее просто хорошо от себя скрывала. 

Вообще, создание монстров началось с Верочки. Мой литературный наставник Евгений Бабушкин предложил написать монстра из себя и своих недостатков. Так получился образ Верочки с ее завистью к таланту. 

— У тебя есть любимые и нелюбимые монстры и вообще персонажи в книге? 

— Если говорить про любимых монстров, то очень тепло отношусь к Мишурнику. Сама не знаю почему. Оленьку — обыденность — действительно боюсь и именно поэтому считаю, что она получилась убедительной. Точно не знаю, кто из персонажей любимый. В тот или иной момент написания каждый из них становился мне ближе и понятнее. Поэтому даже не могу назвать главного героя. 

— А сама бы хотела стать монстром?

— Да, безусловно. И дело даже не в каких-то способностях, которые, как правило, бесполезны в заданной реальности, дело в осмысленности бытия. Монстр рождается монстром и лишен мучительного поиска себя и смысла жизни. Монстр сразу понимает, кто он и зачем. Думаю, это очень экономит душевные силы. Лишает ли чего-то? Возможно. Но люди и монстры не могут существовать с одинаковыми базовыми настройками. 

— Почему ты пишешь про Петербург?

— Если говорить про создание мифа, то Петербург — самый удобный город. Он сделан из мифа и сам же этот миф воспроизводит. Получается вечный двигатель на сказках и алкоголе. Мне такое подходит.

Если серьезно, то бабушка пережила всю блокаду в Ленинграде, поэтому я чувствую связь с этим городом. С ним сложно, но я точно знаю, что могла бы там жить. Несомненный плюс неместных писателей в том, что они могут разглядеть больше. Выдумать страньше. Поэтому в своем городе я никогда не отказываюсь прокатиться на туристическом автобусе и увидеть все совсем иным.

— Вопрос про твой литературный метод и язык: как ты поняла, что тебе органично писать именно так: ритмизированной прозой с углублением в детали? 

— У меня был литературный метод, и я его придерживалась. Кажется, вполне исчерпывающий ответ. Когда познакомилась с Евгением Бабушкиным и его текстами, мой внутренний метроном тут же настроился на его язык. Если у вас есть писательский слух, то вам не устоять перед ритмом Жени. Поэтому первые тексты были неосознанным подражанием.

Все последующие рассказы, кстати, тоже написаны ритмизованной прозой. Для меня это идеальный язык коротких текстов. Проблема в том, что роман таким языком не напишешь — это работает только на близкие дистанции. Иначе просто задохнешься. И ладно бы только ты, но и читатель тоже. 

Вообще, когда начинала, мне было интересно попробовать все: детектив, автофикшен, сатиру, эротику. Разве что фанфики никогда не писала. Надеюсь, это не звучит как снобизм. Надо бы написать. 

— Почему роман в рассказах?

— Все по той же причине — я пока более комфортно чувствую себя в короткой прозе. И это любопытно, ведь она, по сути своей, сложнее. Да, там меньше сюжетных линий и героев, но это не снижает требований к качеству истории. Когда пишешь роман в рассказах, каждая глава не просто глава — это условно законченный текст по всем законам драматургии. Мне это видится хорошим переходом к полноценному роману. 

— Считаешь ли ты, что за короткими рассказами будущее?

— Сомневаюсь. Все носятся с клиповым мышлением, но мне кажется, что с текстами это не работает. Получается, что автор старается всеми доступными ему способами подключить читателя к истории и героям, заставить сопереживать. И через десять-пятнадцать страниц все заканчивается. Это не TikTok, где можно просто пролистать дальше. Если текст удался, в сердце у читателя остается пусть маленькая, но дыра. И в случае с рассказом ее невозможно заполнить следующей главой или ожиданием новой книги. 

Признаюсь, что и сама предпочту роман сборнику короткой прозы. Но это еще и потому, что я плохо запоминаю имена и названия. Только выучиваю главных героев, а они уже сменились. Спасибо, в жизни и без этого достаточно сложностей. 

— А что ты думаешь о жанровой литературе? «Питерские монстры» вписываются в это понятие?

— Не думаю, что в современной прозе можно встретить жанр (жанровую литературу) в чистом виде. Я училась в филологическом классе, но жизнь всегда интересовала больше учебы. Поэтому для меня в среднем есть два жанра — «нравится/трогает» и «не нравится». 

Есть стереотипное представление, что жанровая литература про один, максимум два, смысловых пласта. Что там не нужно додумывать — автор сам все скажет. Там, где герою грустно — пишем: «грустно», влюбился — пишем: «бедняга влюбился». Но, если честно, у меня нет страха писать в рамках какого-то жанра.

— В твоем тексте практически отсутствуют приметы современности. Ты сознательно от этого уходила?

— Сначала неосознанно, потом поняла, что телефоны, интернеты и прочие атрибуты действительности в мире вымышленного Петербурга мне мешают. Я не отрицаю их, но и не даю героям чатиться на каждом шагу. Хочется какого-то безвременья. Очень может быть, что этого хочется мне в реальной жизни, поэтому и отнимаю гаджеты у персонажей. Я не пишу в вечность, но мне хочется, чтобы текст воспринимался так же и лет через десять. Понятно, что катастрофически сложно не устаревать, но это не мешает примерно всем к этому стремиться. И коль скоро все циклично, то у «Монстров» будет шанс на одном из литературных витков снова встретить своего читателя. 

— Что ты думаешь по поводу сакрализации творчества? Это дар свыше или опыт, можно ли научиться писать? Существует ли вдохновение? 

— Я в целом очень плохо отношусь к сакрализации чего угодно. Есть подозрение, что людям вообще стоит быть проще. Точно верю в читательский опыт, в миллионы знаков, которые нужно выписать из себя, пока не получится что-то приемлемое. И еще верю в жизнь. В жизнь, которая должна происходить с писателем, потому что сложно создавать, ничего не чувствуя и не переживая. На мой взгляд, воображение ограничено, и, чтобы его подкармливать, нужно испытывать разнообразный опыт. 

Во вдохновение не верю. Это все мифы и легенды Древней Греции. Я верю в работоспособность и творческую зависть, которая толкает на невероятные подвиги. 

— Если выбирать, во что переработать «Монстров» — это было бы кино или сериал?

— Компьютерная игра. Совершенно точно.

Я работала на площадке и довольно неплохо представляю съемочный процесс. Понимаю, что от книги может остаться критически мало. Поэтому не склонна доверять людям вообще и в вопросе адаптации текста в частности. А вот геймдев вполне может справиться. Там гораздо больше свободы для смыслов и идей. 

Когда была увлечена разработкой игр, даже перерабатывала свой рассказ «Питерская одиссея» в визуальную новеллу. Дописала некоторые ответвления, чтобы сделать реальный, а не номинальный выбор сюжетных линий. Получилась довольно симпатичная штука. Если совсем по-честному ответить на поставленный вопрос, то я бы выбрала сериал. Думаю, это более логичная форма для романа в рассказах.

— На петербургской презентации в Зингере ты часто упоминала эскапизм. Что эскапизм для тебя?

— Очень может быть, что это не просто побег от реальности. Это во многом попытка побега от себя. И, как правило, она не ограничивается книгами. У меня в острой форме она была связана с переездом в другую страну. Разумеется, не помогло, но это уже другая история.

На мой вкус, все условно-развлекательное чтение про эскапизм. А трудное и больное, наоборот, — про возвращение к реальности и к себе. Кстати, мне кажется, что писательство — тоже про эскапизм. Конечно, про разборки с собственной головой, но еще — про возможность создать для себя и других мир, в который можно сбежать.

— Блиц. Три любимых места в Петербурге?

— Любимого места в Петербурге нет — я за то, чтобы город каждый раз сам показывал интересное. Могу назвать три любимых бара (хотя все очень переменчиво) — YVE, «Кабинет» и «Хромой синий кот». 

— Три любимых книги?

— «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, «Задверье» Нила Геймана, «Пьяные птицы, веселые волки» Евгения Бабушкина.

— Три лучших сосиски в тесте, которые ты когда-либо ела?

— Школьная столовая — там и тогда ты всегда голоден, «Люди любят хлеб», беляшная у главного корпуса Политеха (Омск).

— И последнее — в чем счастье?

— В неспешности. Сейчас — в роскоши не спешить. Локально — на автобус и глобально — по жизни.
 

Фото на обложке: из личного архива Веры Сороки

Дата публикации:
Категория: Ремарки
Теги: Альпина нон-фикшнВера СорокаЯна ВерзунПитерские монстры
Подборки:
0
0
2614
Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь
Дебютный роман Тани Коврижки «Яд» посвящен истории материнского стыда. Не сумев уберечь дочь от отравления ядом диффенбахии, героиня пытается избавиться от чувства вины. Несмотря на благополучный исход ситуации, суд над собой продолжает идти в ее сознании — и он куда радикальнее, чем любые допросы полиции и проверки социальных работников.
Чтобы облегчить жизнь нашим пишущим читателям, мы опросили представителей издательств и собрали информацию о том, какие рукописи они рассматривают, куда их отсылать, какие моменты нужно учесть при оформлении письма и презентации своего текста.
В «Инспирии» вышел дебют ученицы Оксаны Васякиной и соосновательницы проекта «Люди читают рассказы» Яны Верзун «Зависимые». Специально для «Прочтения» главный редактор Psychologies.ru Александр Акулиничев поговорил с авторкой о ее первом романе, об алкоголе, о «женском взгляде» и, конечно, книгах, которые мы все так любим.
«Питерские монстры» Веры Сороки — роман в двенадцати рассказах с бестиарием, «авторский миф о городе и его жителях — людях и монстрах». О тех, кто время от времени угоняет трамваи, кто держит магазин неизданных — а порой и недописанных — книг, кто знаком со всеми каменными львами, кто защищает горожан от дождя. Монстры здесь внешне почти неотличимы от людей — совсем как в обычной жизни.