Кристина Гептинг. Сестренка

  • Кристина Гептинг. Сестренка. — М.: Эксмо, 2019. — 192 с.

Кристина Гептинг — филолог и журналист из Великого Новгорода — пишет книги в жанре young adult. В 2017 году ее дебютный роман «Плюс жизнь» о вич-положительных людях, был награжден премией «Лицей». «Сестренка», по словам автора, — «печальная семейная история»: повествование ведется от лица шестерых рассказчиков, при этом текст затрагивает такие темы, как права женщин, домашнее насилие, движение #metoo, искаженное восприятие собственного тела и булимия, детские травмы и триггеры.

* * *

— Мы родили тебе сестренку!

Я назвала ее Амалией. Она родилась в апреле — неожиданно теплом, гулком, шумном. Но радоваться хорошей погоде было рано — я знала, что здесь природа не делает подарков, а только выдает кредиты.

В четырехлетнем Юрином мире, конечно, не было места никаким сестренкам. И когда ее принесли домой, он лишь на секунду взглянул на атласный комок, который все вокруг называли его сестренкой, и помчался смотреть «Черепашек Ниндзя». Телевизор он сделал погромче.

— Ты бы еще Аномалия ее назвала! — заявил мне Костя. — С ума сошла? Вот поклонница-то всего нерусского! Имена у детей должны быть созвучными. Мою дочь будут звать только Юля.

И когда моя Амалия превратилась в его Юлю, вся та негромкая, робкая радость, что пришла на смену роддомовским слезам («Не смогла сама родить! Какая ты после этого мать!»), мгновенно улетучилась.

...К вечеру Юра все же осознал, что что-то переменилось в нашей жизни, и спросил:

— Ты родила мне сестренку?

— Да, Юрик.

— Зачем?

— А зачем рожают людей? — растерялась я. — Чтобы они были...

Юра смотрел куда-то сквозь меня.

 

* * *

— Знаешь, дорогая, похоже, поздний дебют шизофрении, — резюмировал Исхаков, полтора часа экзаменовавший моего мужа в закрытой комнате.

— Валик, да какая шизофрения?!

— Я тоже себе говорю «да какая шизофрения?!» — развел руками Исхаков. — Потому что в таком возрасте шизофрения если и дебютирует, то у женщин. Костин случай — редкий, но и такое бывает. Я порывалась рассказать ему, что недавно из нашего семейного шкафа вывалился, скрежеща, огромный скелет, и, возможно, именно это запустило безумие Кости. И тогда о какой шизофрении он мне тут талдычит?!

Но я молчала — уж слишком чудовищной была эта тайна.

Исхаков поел серых щей, допил пустую на треть бутылки водки («Тебе лучше не держать теперь алкоголь дома») и пошел к выходу, спешно выписав рецепт на какие-то два препарата. В дверях остановился и поводил перед моим лицом сомкнутыми указательным и большим пальцами.

— Я. Ничего. Никому. Не скажу, — выделяя каждое слово, пообещал он.

Я залезла в Костин бумажник и протянула Исхакову пять тысяч.

 

* * *

Вот что делить разнополым детям с четырехлетней разницей в возрасте? Но как только Юлька немного подросла, они стали драться за каждую травинку во дворе, за каждую найденную в квартире пуговицу, за каждую завалящую конфетку.

А ведь поначалу взгляд маленькой Юли выражал

лишь восторг, стоило ей только увидеть брата. Но в первый год жизни сестры Юра не обращал на нее внимания, а когда она начала пытаться всячески его привлекать, получала тычки. Я одергивала старшего, он снова злился на младшую, а та продолжала его задирать.

Вскоре я перестала разбираться, кто прав, кто виноват. Гвалт, плач и стукотня прочно вошли в мои дни. Когда вечером возвращался Костя, дети притихали, но теперь он разражался недовольством.

...Они оба были уже подростками, и служили мы на Северо-Западе, который казался солнечным и приветливым после Крайнего Севера.

Я пытаюсь вытеснить из памяти тот день, когда случайно застала Юру душащим Юлю подушкой. Больше всего, когда я подбежала на дочкин сдавленный крик, меня поразило лицо сына — довольное, без капли раскаяния.

— Мама, да мы же просто прикалываемся! — сказал он. — Да, Юлька?!

— Да... — испуганно ответила она.

Я предпочла не заметить, что этому «да» предшествовал Юрин тяжелый взгляд в сторону сестры.

А вечером Костя привел с собой какую-то блондинку в бежевом тренче и очках с кошачьей оправой. Сказал, это Жанна, журналистка гарнизонной

газеты.

— 15 мая отмечают День семьи, — начала Жанна. — Мы хотим опубликовать небольшие очерки о семьях, которые прибыли к нам недавно. Ну, знаете, такие небольшие теплые рассказы о том, как создавалась ваша семья, что вам позволяет хранить

домашний очаг и так далее.

— Я не готова, — прошептала я.

— Ты — готова, — процедил Костя.

— И деток позовите, — обратилась ко мне Жанна, повелительно блеснув стеклами очков.

 

* * *

— Ты список написала?

— Какой еще список?

Я всплеснула руками:

— Ну, Юля! Я же тебе говорила — список грехов для генеральной исповеди! И для беседы с батюшкой Наумом может пригодиться.

Она пожала плечами.

— Это странно, — сказала Юля. — Не по-человечески как-то. Вот ты говоришь, в церкви благодать, а там какая-то канцелярия. Список грехов, запись в очередь...

— Если бы ты знала, какая там очередь к старцу, — прошептала я. — Как же им иначе упорядочить процесс? Сразу говорю: матушки там очень строгие.

Делай, что тебе велят, и ни в коем случае не спорь.

Юля усмехнулась:

— Раньше я умела спорить, а потом детство закончилось.

Я пристально посмотрела на дочь. Даже в монастырь она ехала пусть и в длинном, но соблазнительно облегающем платье, со скромным и продуманным макияжем, аккуратной укладкой... И я сказала то, в чем уже давно хотела признаться:

— То, что он сотворил с тобой, кошмарно...

И не думай, что я не верю тебе. Я верю. Но ты не похожа на жертву. Сейчас не похожа, а тогда — тем более. Ты же понимаешь, о чем я говорю?

Я осеклась, не стала развивать тему, но так и хотелось добавить пару упреков: устроила сотрясение мозга однокласснице, а с других собирала своебразную дань, девочку из двора вообще чуть не утопила в реке.

— Мама, я разобралась со своим прошлым, — спокойно ответила она. — Не лезь. И старец твой пусть не лезет. Но посмотреть на него любопытно.

Как тут не вспомнить свою первую встречу со старцем?

Я ходила в церковь примерно год и случайно узнала о старце. Выпросила у мужа поездку в Лавру. Меня проинструктировали насчет генеральной исповеди, и я тряслась от ужаса и внутреннего трепета. Авторитет отца Наума сделал его практически святым в моих глазах, так что я ждала беседы с ним почти как Страшного суда.

Но, оказавшись в его келье, я ощутила пьянящее тепло — будто выпила пятьдесят граммов хорошего коньяка. Или приехала в бабушкин деревенский дом и растянулась на нагретой печкой перине. Присутствие старца преображало все.

— Батюшка, муж бьет меня.

— Блаженны плачущие, ибо они утешатся, — из-за густой бороды и усов почти не было видно его губ, поэтому казалось, будто слова возникают из ниоткуда. — Ты женщина, и от тебя зависит мир в семье. Молись! Я тоже буду молиться.

Чудо не заставило себя ждать: муж почти прекратил свои издевательства. Так я и поняла, что старец Наум — мой главный заступник перед Господом. Ему не все равно. И Богу не все равно.

 

* * *

Моих детей нельзя было назвать подарками. Они оба росли агрессивными, драчливыми. Матерились с такого раннего возраста, что мне стыдно и вспоминать об этом.

Я перестала водить их в храм после того, как Юра на службе наступил Юле на ногу, а та ущипнула его в ответ. Он, в свою очередь, назвал ее сукой, а Юля послала его на три буквы. Я вывела их из церкви, а батюшка, помню, долго отчитывал меня за отвратительное поведение детей. Говорил, что им необходимо ходить в воскресную школу, но я просто побоялась дальнейшего позора. Да и вряд ли уговорила бы их на церковное воспитание.

Почти потеряв надежду на то, что Господь, по крайней мере, в ближайшем будущем их образумит, я обратилась к школьному психологу. Юру и Юлю она приняла по отдельности.

Как она мне потом сказала, с Юрой беседы не получилось вовсе. Он или молчал, или отвечал односложно. А Юлин крик, донесшийся из кабинета, я услышала из-за двери и чуть не расплакалась от досады и раздражения.

Оказалось, моя дочь кинула в психолога ручкой. На все вопросы она отвечала криком: «ааааааа».

Обоих отправили на комиссию: пускать ли Юлю в четвертый класс, а Юру — в восьмой, или отправить в интернат для «особых детей»? Комиссию смутило, что оба ребенка учились довольно сносно, и переводить их в интернат VIII вида было, видимо, жалко. К тому же взбешенный Костя прибежал в школу и заявил директору: учиться Юра и Юля будут только здесь, и нигде больше.

Мне он отвесил пощечину, хотя благодаря молитвам старца к тому времени уже перестал меня бить. Кричал: зачем это я выношу сор из избы?

Я же к тому моменту была согласна на интернат. Но разве меня кто-нибудь спросил, чего я хочу?

 

* * *

Страшно подумать: если бы однажды Господь, а вслед за ним и батюшка Наум не пришли в мою жизнь, что бы со мной было?

Иисус поймал меня в свои сети еще на Баренцевом море. Муж выгнал из дома за то, что ушла спать и не успела накрыть стол ему и его друзьям. Он привел их в двенадцатом часу ночи. Выволок меня из постели и спасибо, что хоть дал плащ накинуть.

Юля заплакала, Юра робко возмутился. Но что они, малыши, могли возразить отцу? Меня обняла стылая августовская ночь.

Между хрущевками виднелось море. Я думала, что однажды возьму билет на самолет и улечу в Петербург. Понимала: никуда он меня не отпустит, да и денег своих нет (я уже давно не работала, библиотеку закрыли: здание признали аварийным). Но, закрывая глаза, я видела перед собой Финский залив, а не Баренцево море...

Вдруг меня пронзила мысль, острая, как вражеский штык: другой город не спасет. Меня вообще никто и ничто не спасет. Мне нужно что-то нащупать внутри. Опору, точку, что угодно. Память подкинула старые кадры: как меня крестят в одиннадцать лет, и мне отчего-то страшно, но и торжественно; как я сдаю немецкий, который ненавижу всей душой, и, перед тем как тянуть билет, шепчу: «Господи, помоги» — мне попадается единственный вопрос, ответ на который я знаю. Наконец, вспоминаю, как иду по военному городку, а чуть поодаль слышу уверенные шаги Шаронова и поскудный смех, но все же благополучно добираюсь до общежития, автоматически благодаря: «Слава тебе, Господи».

Здравствуй, Отец.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
526