Андрей Аствацатуров. Не кормите и не трогайте пеликанов

Книга «Не кормите и не трогайте пеликанов» продолжает «Людей в голом», «Скунскамеру» и «Осень в карманах». Андрей Аствацатуров един в двух лицах: он и автор, и лирический герой своего романа. В этот раз история начинается с того, что в одном из лондонских парков он читает табличку «Не кормите и не трогайте пеликанов» и соотносит это со своей жизнью: в ней полно самых разных людей — от случайных знакомых до старинных друзей и непредсказуемых женщин — и все-таки ни один из них (по решению самого героя) не вправе распоряжаться его жизнью. Гордо и нелепо, как истинный пеликан, Аствацатуров попадает в передряги, выбирается из них, а в промежутках травит байки из жизни петербургской интеллигенции.

  • Андрей Аствацатуров. Не кормите и не трогайте пеликанов. — М.: Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2019. — 350 с.

 

— Катя, все хорошо?

— Все хорошо, милый. Слушай, посиди тут, а я пока — в туалет... Это ресторан, да?

Я киваю.

Она исчезает за дверью. Интересно, чем там кормят, в этом ресторане, куда она пошла. А что наливают? Лучше пока не надо. Катя терпеть не может, когда я...

Я разглядываю пруд, бывший когда-то каналом, а прежде — рекой. Впереди из воды торчит небольшой остров, похожий на зеленую шайбу. Мне приходят в голову разные мысли о том прежнем хаосе, который когда-то здесь правил. Сент-Джеймсский парк давно уже похоронил этот хаос. Никаких следов той прежней пустоши, тех комариных болот, заваленных гнилыми деревьями, той мрачной реки с раскисшими берегами, заросшими мелким, царапающим ноги кустарником. Теперь здесь уже не слышно зловещего уханья ночных сов, от которого замирало сердце. Вокруг дорожки, лужайки, трава, даже не трава, а так, травка, и мирное покрякиванье водоплавающих. Тут, говорю я себе, она стояла, та самая больница, может даже на месте ресторана. Сюда их как раз и свозили со всего Лондона, всех этих прокаженных, неприкасаемых. Их словно заживо хоронили. Обряд смерти совершали как положено.

— Тебя больше нет среди живых! — слышала Каждая. Теперь она была уже для всех не матерью, не сестрой, не дочерью, а отвратительной человеческой оболочкой, просто телом, которого с каждым днем становилось все меньше. Болезнь работала исправно, без выходных, наполняя плоть этих женщин нестерпимой болью. Корежила лицо, забиралась во внутренности, скручивала сухожилия, остервенело грызла пальцы рук и ног, носы, ушные раковины, выдавливала глаза. Иногда их жалели и кидали издали еду, как сейчас, в этом парке, ее кидают птицам, но близко к жилищам не подпускали. Оставалось лишь бродить бледной тенью, призраком в этом безвременье, между жизнью и смертью, на человеческой помойке, где стократ хуже, чем в той пропасти, куда Вседержитель низверг сатану. Зато Европа стала выглядеть лучше, гигиеничнее...

А потом все закончилось. Так же внезапно, как и началось. Болезнь ушла, прихватив последних пациентов, и король велел осушить болота. Осушили. А на месте лепрозория поставили зверинец. С верблюдом, крокодилом и слоном. Видно, затем, чтобы показать, какой диковинной внешностью Вседержитель иной раз наделяет земных тварей. Может, она им и в наказание, как тут было раньше, но зато теперь со смехом, без погребальных шествий A LUME SPENTO и могильных стонов.

Другой король, сменивший первого, зверинец упразднил и устроил тут охотничьи угодья. Так, кажется? Гонялся, наверное, за оленями. Методично убивал их. Туши торжественно предъявлял именитым гостям. Но хаос здешних мест как-то сам собой уже шел на убыль, и вот король, восхитившийся Версалем, разбил здесь парк. Строгий, аккуратный, почти французский. И человеческий порядок наконец восторжествовал. Нынче здесь мало что напоминает о той речке с раскисшими берегами, о пустоши с комариными болотами, о страдалицах, пораженных проказой. Разве что ивы, склонившие к воде спутанные ветви, как плакальщицы, да странная тревога, которая невольно поселяется в человеке, когда он сидит и подолгу смотрит на воду.

Катя садится рядом.

— Ты как? — спрашиваю.

— Все в порядке? — Да, а что может сделаться?

Мимо нас проходит группа итальянцев. Чернявый, низкорослый гид суетится, что-то громко кричит. Его подопечные весело смеются. Мне вдруг хочется сделать Кате приятное.

— Слушай, — говорю, — тут продаются очень вкусные вафли. Прямо за углом. Огромные такие. Хочешь попробовать?

— Вафли? — Катя закатывает глаза. — Ты что, какие еще вафли? Это ж сколько калорий! Совсем сдурел?!

Катя часто бывает грубой. Сегодня она в аэропорту уже отличилась. Нахамила этому профессору. А ведь он — подлый на самом деле и найдет способ мне напакостить.

— Он же все-таки пожилой человек, — упрекнул я ее. — Давай его лучше пригласим в кафе, покормим.

— Щаз-з-з, — коротко бросила она.

 

Я стоял у металлической ограды вместе с другими встречающими и ждал, когда она выйдет. Самолет из Парижа уже полчаса как совершил посадку. Люди выходили группами, поодиночке, молодые, пожилые, мужчины, женщины, белые, черные, азиаты, с чемоданами, с большими сумками на плече, некоторые налегке. И у всех на лицах было одно и то же выражение. Я его всегда замечал у людей, садящихся в самолет. Выражение растерянности и одновременно сосредоточенности. Оно появляется, едва ты заходишь в аэропорт, и исчезает лишь тогда, когда, прилетев в место назначения, усаживаешься в такси. Эта сосредоточенная рассеянность рождается странным чувством, думал я, которым аэропорт постепенно тебя заражает, прямо со стойки регистрации, где ты сдаешь багаж и получаешь заветный посадочный талон. Будто ты кому-то перепоручил свою жизнь, будто что-то для тебя уже закончилось, а новое еще не началось и неизвестно, начнется ли. А вокруг кафе, рестораны, магазины, аптеки выставляют напоказ свою продукцию, предлагая тебе ее купить и оставить здесь, на земле, лишние деньги: тебе уже, может, они и не понадобятся, как знать, а нам пригодятся. И люди покупают, отдают деньги, унося с собой память о великом городе, спрятанную в сувенирах, в бутылках с алкоголем, в склянках с парфюмерией.

Чтобы не смотреть на людей, я принялся разглядывать зал терминала. Аэропорты, как сказал один градостроитель, бывают либо слишком большие, либо слишком маленькие. Этот показался мне слишком уж большим, как квартал густонаселенного города, спрятавшегося, правда, под пластиковым сводом. Тут не было никаких тайн, все было выставлено напоказ, все было обнажено, всё, решительно всё, рейки, подвески, крепления, провода, все говорило о человеческих усилиях и о собственной рукотворности. Конструкцию свода поддерживали тянущиеся из углов длинные белые трубы, напоминавшие кошмарные паучьи лапы. Лампы распространяли странный электрический полумрак, в котором, как в паутине, копошились человеческие существа.

Я вдруг поймал себя на ощущении, что здесь, несмотря на столпотворение, как будто никого нет. Чтобы отвлечься, я начал думать о Кате, о том, как она сейчас выйдет ко мне навстречу, улыбаясь своей неприличной улыбкой, о том, как я прошепчу ей привычные бесстыжие слова, а она ответит, что скучала. Интересно, подумал я, а Гвоздев сказал ей или нет? Наверное, забыл... Псих чертов. А ведь обещал...

— Вас же просили меня не встречать! — взвизгнул возле моего уха хриплый старческий голос. Я дернулся от неожиданности и обернулся. Передо мной стоял коротконогий пожилой мужчина в синем пуховике. Позади себя он держал за ручку маленький чемоданчик на колесах.

— Что, простите? — не понял я.

— Просил же, несколько раз просил — меня не встречать! — повторил с напором мужчина.

Я подумал, это какой-то сумасшедший. Но мужчина выглядел вполне вменяемым, даже благообразным, хотя и немного комичным, со всех сторон каким-то коротким, похожим на обрубок. У него почти не было шеи, и маленькая голова казалась будто вылупившейся из туловища. Короткая седая стрижка, короткая кабанья щетина на щеках, вокруг рта, под подбородком. Короткий мясистый нос, на котором плотно сидели металлические очки. Вроде я его видел где-то.

— Я же просил! — возмущался мужчина. Он достал из кармана платок и вытер пот со лба.

— А с чего это вы взяли, что я именно вас встречаю?

И тут я вдруг понял, «с чего». Нас когда-то знакомили, очень давно. Мне еще сказали, что он уехал из СССР в восьмидесятые и теперь работает в каком-то европейском колледже. Помню, на его доклад в Москве сбежались все наши филологи, правда, исключительно те, кто мечтал уехать за границу, — он работал экспертом в нескольких комиссиях. Фамилию этого профессора я забыл. Вспомнил только, что она звучала уменьшительно-ласкательно, как вид грызунов, и очень ему подходила. Наверное, он сюда прилетел с лекцией, увидел знакомое лицо и решил, что его встречают.

— Я же специально звонил в ваш фонд! — продолжал профессор. — Сказал, что сам доберусь.

Он спрятал платок в карман. И тут я наконец увидел Катю. Она шла мне навстречу ровной, уверенной походкой и тянула за собой свой малиновый чемодан. На ней было красное пальто, перехваченное узким черным поясом, и почему-то черный парик. Я не успел подумать, зачем ей понадобилось надевать этот чертов парик, как профессор встрял опять:

— Вы что, меня не слышите?

— Я не вас встречаю, — ответил я сухо и нетерпеливо. — Проходите...

Тут подошла Катя.

— Привет, милый. — Она подставила щеку для поцелуя. Щека оказалась холодной. — Дай-ка я на тебя посмотрю.

— Еще раз повторяю, — вмешался профессор, — мне не нужно никаких провожатых! Езжайте по своим делам.

(«Да что ж ты никак не уйдешь-то...»)

Я прижался к ней, подумал: он сейчас все сам поймет — и тотчас же почувствовал желание. Мимо нас прошли люди, и кто-то задел меня сумкой.

— Это еще что за дебил?! — Катя отстранилась и кивнула головой в сторону профессора.

(«Блин. Началось...»)

Я виновато поглядел на него, мол, извините, не могу с ней совладать, растерянно улыбнулся и развел руками.

— Что ему от тебя надо? — прищурилась Катя и, повернувшись к профессору, прикрикнула: — А ну брысь отсюда!

Тот сделал вид, что не расслышал, повернул, как пеликан, голову почти на 180 градусов, куда-то назад к чемодану, подтянул его к себе, забормотал что-то под нос. Катя тут же про него забыла.

— На, бери, — она сунула мне ручку от чемодана. — Пойдем скорее. Я соскучилась и очень хочу.

«Так ему и надо», — подумал я, а вслух сказал:

— Он же все-таки пожилой человек. Давай его лучше пригласим в кафе, покормим.

— Щаз-з-з, — коротко бросила она.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Андрей АствацатуровАСТРедакция Елены ШубинойНе кормите и не трогайте пеликанов
1906