Татьяна Юн. Одна

  • Сообщники: сборник рассказов. — М.: Самокат, 2023. — 208 с.

В начале июня издательство «Самокат» и школа прозы «Глагол» объявили опен-колл. Авторам предлагалось поразмышлять над вопросами: можно ли назвать формирование сообществ протестом против реальности? естественная ли это потребность человека? что делать, если «твое» сообщество тебя не принимает? как сохранить свои границы внутри коллектива? В итоге появился сборник «Сообщники», под обложкой которого оказались смелые рассказы о берлинских сквоттерах, московских стендаперах, жителях хутора на юге России и подопечных кыргызского шелтера для девушек. В книгу вошли тексты Евгении Некрасовой, Сергея Лебеденко, Кристины Гептинг и других как известных, так и начинающих авторов.

В рассказе «Одна» Татьяна Юн говорит о молодых мамах, которые волею судеб оказались в одной компании. Но что держит их вместе? Ответ на этот вопрос писательница хочет найти вместе с читателями.

 

Одна

Это был день рождения двухлетнего малыша, сына моей подруги. Я сидела в плетеном кресле, и вокруг было очень громко: от музыки до визга в надувном бассейне. Я допивала невкусную, неправильную сангрию и думала только о том, чтобы зайти в дом и вылить ее в раковину. Аня, моя дочь, все время подбегала и пыталась залезть ко мне на колени. Я что-то спрашивала: кажется, все ли у нее в порядке. Она — с пьяными от детского счастья глазами — тараторила что-то про медуз и летела обратно к бассейну.

Двухлетний именинник боялся происходящего, держался в стороне, иногда принимался плакать и проситься на руки. Его мама, красивая эмигрантка из Эль-Сальвадора с таким же красивым именем Кларисса, охала от усталости, поднимала мальчика и гладила по спине, грустно глядя куда-то в сторону.

Я думала, что надо поддержать Клариссу, подойти, отвлечь ее сына, но останавливала себя, понимая: на самом деле мне все равно, как она себя чувствует.

Ко мне подошла другая моя подруга, американка Элизабет. Приподняв брови, она слегка наклонилась и сказала:

— Маша, ты видела? Он никак не успокоится. Кажется, Клариссе следует…

Я пропустила ее слова через невидимый фильтр, и они исчезли.

Где-то рядом мелькала Чарли — тоже американка, четвертая в нашем материнском кругу. Мы общались почти два года, но я никак не могла ее понять. Казалось, что ей меньше всех нужна наша дружба, но почему тогда она была с нами в этот вечер, как и во все другие такие вечера? Почему приглашала нас к себе домой, устраивала детям пикники в парках? И я снова задалась надоевшим мне вопросом: а зачем там была я?

Я представила в голове календарь и стала отматывать назад дни и месяцы, вычисляя, когда я перестала чувствовать себя частью этой дружбы.

Кларисса, Бэт, Чарли и я встретились в группе поддержки матерей по грудному вскармливанию. Наши дети были почти одного возраста с разбросом в четыре месяца. Я видела, как подруги кормили своих малышей, видела трещины на сосках Клариссы, слышала плач Бэт, у которой было совсем мало молока, удивлялась воле Чарли, кормившей старшую и младшую дочь тандемом. Эта группа стала чем-то очень личным, почти интимным. У меня, как и у Бэт, совсем не получалось кормить грудью, дочь плохо набирала вес. Они первыми узнали, что нам придется перейти на смесь. «Тебе сейчас так плохо», — говорила Кларисса, пока я кивала и вытирала мокрое от слез лицо. Я впервые испытывала радость сестринства, но за пределами группы это чувство рассеивалось. Казалось, нас держало вместе только то, что наши дети подружились.

Незаметно для себя я допила остатки сангрии. Время близилось к вечеру, я напомнила дочери, что скоро нужно ехать домой — умываться и укладываться спать. Разумеется, я встретила суровый отказ. Кларисса поблагодарила нас за то, что мы пришли. Бэт помогла отмыть липкий, залитый сладким соком стол. Чарли в стороне от всех ругалась со своими дочерьми. Я взяла Аню на руки и, не забыв выдать порцию благодарностей Клариссе, ушла.

Мы увиделись снова на следующей неделе. Чарли, как мать двоих, знала множество удобных мест, она и предложила встретиться на большой площадке, огороженной забором. По ее словам, дети не могут оттуда убежать и можно спокойно пообщаться.

Первые двадцать минут мы говорили о ремонте в доме Бэт. Точнее, Бэт, будто не замечая нас, вела монолог о замене пола, покраске стен и новой кухне. Все это время я машинально царапала указательным пальцем ладонь левой руки, кожа уже горела от раздражения. Когда Бэт перешла к описанию очереди в строительном магазине, я глубоко вдохнула, задержала дыхание и, видимо, широко раскрыла глаза. Бэт приняла это за искреннее удивление и тут же посоветовала покупать стройматериалы только в будние дни.

Неожиданно Чарли поменяла тему разговора:

— Вы что-нибудь читаете сейчас?

Я рассказала о груде журналов New Yorker, которые перестала читать, как только Ане исполнилось восемь месяцев и она стала меньше спать. Мы все посмеялись, и мне вроде бы стало легче.

Я задумалась, вспоминая своих старых друзей. О чем мы с ними говорили? Было ли мне интересно — или мы тоже, зевая, говорили о всякой ерунде, чтобы убить время?

Эмиграция, появление ребенка — события такой величины, какую я прежде даже представить не могла, пока это все не произошло со мной, с моей жизнью. Была ли проблема в языке, в жажде услышать родную речь? Почти в каждом городе можно было найти кружки русскоговорящих людей. Однажды я попробовала с ними встретиться, но ощутила между нами возрастную пропасть, еще большую, чем эмоциональный разрыв с этими тремя матерями. Или, может, дело было в small talk? Бессмысленном и пустом, но важном и неотрывном от местных традиций. Казалось, в этой стране нельзя просто молчать. Пустоты в разговорах заполнялись хоть чем-нибудь. Неважно чем.

Почти забыв про своих собеседниц, я прикрыла глаза.

— Тоска. Непроглядная тоска, — я шептала эти слова вслух, по-русски. Кларисса, Бэт и Чарли, кажется, были напуганы моим странным поведением.

Тем вечером от Клариссы пришло сообщение: «Я надеюсь, что ты в порядке». Из трех мам она была мне ближе всех. Я не стала отвечать. Полезное открытие, сделанное с наступлением взрослой жизни: если тебе с кем-то некомфортно, то он наверняка об этом догадывается. Я поежилась от этой мысли. Значит, нам всем было неуютно в обществе друг друга, но выбора не было — и мы оставались вместе?

Потом меня пригласили в горы. Там была специальная пешая тропа для тоддлеров, рядом проходил яблочный фестиваль. Мамы в общем чате восторгались:

«Не могу дождаться!» — писала Кларисса.

«Девочки обожают это место!» — комментировала Чарли.

«Я только что собиралась вам об этом написать!» — восклицала Бэт.

Бэт? Ее же всегда укачивало, она ненавидела горы. Я занесла большой палец над экраном, чтобы ответить, но как будто зависла. Посидела так с минуту, включила режим «не беспокоить» и убрала телефон.

Вечером я рассказала все мужу и спросила:

— Я асоциальная?

— Тебе просто с ними неинтересно.

Я знала, что он прав. Ощущение тупика никуда не делось.

— Но им ведь тоже неинтересно!

— Может, их всё устраивает. У тебя просто высокие требования.

От его ответа внутри что-то сломалось.

 

Кларисса отправила мне три сообщения за неделю. Во всех трех она снова спрашивала, все ли в порядке. Давно забытый ком снова ворочался в груди, сдавливая легкие. Мой голос изменился в те дни. Он был либо злым, либо подавленным, либо то и другое сразу. Я много плакала — по причинам, мне непонятным. Я вставала с кровати только из-за Ани. Ее нужно было накормить, одеть, отвести на площадку.

Однажды вечером я оставила Аню с мужем, завела машину и поехала в неизвестном мне направлении. Я не смотрела на спидометр и ехала быстро.

«Послеродовая депрессия? — спрашивала я себя. — А не поздновато ли? Или не послеродовая, а самая обычная? Если так, то что мне с ней делать? И куда я, черт возьми, еду?»

Вдруг я услышала какой-то новый звук. Громкий и резкий. Меня откинуло вперед, потом назад, ремень безопасности крепко прижал мое тело к сиденью. Я подняла глаза на лобовое стекло и поняла, что все это время ехала, не глядя вперед. Передо мной была белая «шевроле», из нее уже кто-то выходил, вокруг сигналили. Мужчина стучал в окно, спрашивая, в порядке ли я. То же спрашивала в своих сообщениях Кларисса. Нет, я была не в порядке.

Психологиня, обратиться к которой меня заставил муж, стриглась совсем коротко и выглядела лет на пятьдесят. Ее звали Джолин, так называлась известная песня Долли Партон, и мне было смешно думать, что родители назвали человека в честь песни. Я мало говорила на тех встречах, лишь честно призналась, что мне одиноко. Джолин, часто поправляя очки в золотой оправе, постоянно что-то записывала — и писала она явно больше, чем я говорила. Я представляла себе, как она там рисует овечек, прыгающих через забор.

— Если она не помогает тебе, давай найдем кого-нибудь другого! — настаивал муж.

Я только молча улыбалась ему. Мое депрессивное расстройство было странным. В нем было много просветлений, и тогда я с усердием архитектора принималась до мельчайших деталей выстраивать планы. Столько же было и провалов: я понимала, что реализовать эти планы было невозможно.

— Вы думали о суициде? — спросила меня Джолин. Этот пункт был частью опросника о депрессии.

— А вы? — с дурацкой улыбкой спросила я.

— Маша, я вас очень прошу воспринимать это серьезно.

— Мне лень себя убивать, — успокоила ее я.

— Могу ли я считать, что это значит «нет»?

Я кивнула и снова представила улыбающуюся овечку, которая прыгает через забор и говорит:

«Я не собираюсь себя убивать».

На одной из сессий Джолин сказала:

— Мне кажется, вам нужно найти группу мам с детьми похожего возраста.

Я хохотала, держась за живот, а Джолин, не понимая, смотрела на меня взволнованными и большими от линз глазами. После этого она выписала мне антидепрессанты.

Через месяц я ощутила изменение в своем состоянии: однажды утром ком в груди куда-то пропал, у меня получилось свободно вдохнуть. Я поехала на
йогу с детьми в соседний город. Надеялась, что там не встречу знакомых — тех, кто бы знал о моей депрессии и аварии.

Сидя в позе лотоса с Аней на коленях, я слышала только гул. Все вокруг гудели и говорили будто бы на незнакомом мне языке. Я пыталась поймать чей-нибудь взгляд, зацепиться за нового человека, познакомиться. Но я не подходила и этому обществу.

На следующей сессии Джолин предположила:

— Звучит так, будто у вас не осталось сил на общение, а тем более на дружбу. Материнство может забирать много энергии. Вы так не считаете?

Мы сидели на заднем дворе у Чарли, дети играли в песочнице. Чарли вынесла небольшие пирожные и чай со льдом. Бэт вещала о дизайне своего нового сада, Кларисса переглядывалась со мной и еле заметно подкатывала от скуки глаза. Дети прибежали на пирожные, и я воспользовалась моментом, чтобы отвести Клариссу в сторону.

На лимонных деревьях, к которым мы подошли, зрели ярко-зеленые плоды.

— Как ты? — спросила она.

— Я не хочу отвечать.

Клариссу смутили мои слова.

— Скажи мне, только честно скажи. Если бы мы вчетвером встретились в обычной жизни, в которой нет детей, пусть это было бы в университете, или на
работе, или где угодно еще, мы бы стали общаться? Только честно ответь, я тебя очень прошу.

Кларисса прикрыла лицо руками и засмеялась. Казалось, она уже думала об этом.

Я улыбнулась в ответ. Мне тоже захотелось смеяться. Я не хотела привлекать к себе внимание и сдерживала смех, глядя на красивое смуглое лицо Клариссы с симметричными ямочками на щеках.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Самокатсборник рассказовГлаголСообщникиТатьяна Юн
Подборки:
0
0
1148

Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь