Антон Секисов. Бог тревоги

  • Антон Секисов. Бог тревоги. — СПб: Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2021. — 272 с.

Антон Секисов — редактор и журналист, работал в «Российской газете», «Свободной прессе», «Русской планете». Его рассказы были опубликованы в журналах «Новый мир», «Дружба народов, «Октябрь». Сейчас живет в Санкт-Петербурге, и все его новые тексты связаны именно с этим городом. Как, например, роман «Реконструкция», вошедший в лонг-листы премий «Национальный бестселлер» и ФИКШН35. Как сказано в биографии автора на Bookmate, «предпочитает писать о мнимых страданиях городских невротиков».

Таков и персонаж его новой книги «Бог тревоги» — молодой московский литератор, переехавший в Петербург, где он много пьет и беседует с культовыми деятелями искусства. История кажется автобиографичной, но только на первый взгляд. В какой-то момент герой обнаруживает на страничке в «Википедии» дату своей смерти, а в сети — фотографию собственной могилы. И читатель оказывается в водовороте мистических событий: прогулки по некрополям, таинственные захоронения и древнеегипетские проклятия. А где-то на фоне метамодернисты стремятся одолеть постмодернизм.

***

Комаровское кладбище оказалось компактным. Я прикинул, что за полчаса вдоль и поперек обойду его. Судя по табличке, как раз столько времени было отпущено до закрытия. Хотя никого, кто мог бы его закрыть, не было видно на сотни метров. Я не встретил ни одного человека по дороге сюда, не встретил людей и на кладбище, но на многих могилах лежали свежие цветы, стояли лампады с горящими свечками, дорожки были вычищены от выпавшего с утра снега. Были разбиты три новых участка, три квадрата, огороженных досками, с горкой песка на них, как три песочницы, дожидавшиеся для игры троих детишек.

Я торопился и изучал местность не слишком внимательно, выискивая свой ориентир, обелиск без подписи. И все же в глаза не могло не броситься удивительное уродство большинства местных памятников.

Крестов почти не было, и даже простой деревянный крест на могиле Сергея Курехина отдавал пижонством. Мейнстримом местного кладбища был какой-нибудь черный уродливый клоун, восседающий над могилой. Видимо, странная комаровская энергетика проявлялась и в обустройстве могил. Рядом с Курехиным лежал другой современный композитор, Олег Каравайчук. Меня посетила мысль следующего порядка. А что если вся эта атональная вычурная музыка Курехина или минималистичные вальсы Каравайчука тоже как-то связаны с древними индийскими богами, про которых любит порассуждать моя приятель-доцент? Что если главное назначение их произведений — не услаждать слух самовлюбленных интеллектуалов, а служить средством отпугивания древних индийских богов-спермоглотателей, подобно тому, как на дачных участках ставят отпугиватели для грызунов?

Но чем ближе я подходил к черному обелиску, который видел с дороги, тем больше подобные мысли отходили на второй план, и мной все сильней овладевало тупое сонное чувство. Видимо, организм впрыснул в кровь антистрессовое вещество, готовя меня к такой нерядовой встрече, как встреча с собственным мертвым телом, пусть оно и было погребено под снегом и грудой земли.

Я подошел к обелиску, который увидел тогда с дороги. Хотя уже издали было понятно, что других примет с фотографии — искривленного у основания дерева, ржавой оградки и, главное, некоего внезапно возникающего пустого пространства — в окрестностях не наблюдалось. Я сделал пару кругов вокруг обелиска. Тупое сонное чувство не оставляло меня, а губы вдруг сами собой стали растягиваться в улыбке.

Эту улыбку вызвало не облегчение, не воспоминание о какой-нибудь очень смешной шутке, которая вдруг пришла на ум. Теперь, стоя у этого обелиска в густой тишине, чувствуя запах сена и подгнивших цветов, который приносило с мемориала Ахматовой, я уже точно знал, что эта фотография кладбища — никакой не коллаж, она где-то есть, и найти ее — моя обязанность.

Как могло выйти, что я стоял здесь, живой, и в то же время где-то была моя могила, с ненаступившей еще датой смерти, но при этом существовавшая здесь и сейчас — все это явно лежало за гранью моей компетенции. Но теперь я знал, что все именно так, что она точно есть, с предельной, непонятно откуда взятой отчетливостью.

***

Направляясь к некрополю Александро-Невской лавры, я размышлял о той странной тяге, которую испытывал к кладбищам, пока жил в Москве, и которая в Петербурге совсем пропала. В Москве кладбище интересовали меня как места для прогулки и уединения, где можно свободно пить алкоголь, прикинувшись родственником кого-нибудь из почивших. Как места, где люди ведут себя скромно и скорбно, именно так, как людям пристало всегда и всюду себя вести. Где ты читаешь или же пьешь портвейн, обсуждаешь с приятелем сплетни — на поле из разложившихся тел, накрытых, как покрывалом, землею. И это придает трагическую остроту любому вашему жесту, любой самой глупой фразе. Как контекст пожирающей всех чумы создает рамку трагедии сборнику порноновелл «Декамерон» Бокаччо.

Видимо, из-за того, что в Петербурге и так все проникнуто влажной кладбищенской аурой, и даже детские площадки собраны из могильных плит, этот эффект терялся. И поход на кладбище в Петербурге следовало бы сравнить с хождением в тир в самый разгар войны, в перерывах между боями.

Но сейчас выбирать не приходилось. На кладбище меня выгнали обстоятельства, какими бы нелепыми и неправдоподобными они ни казались.

У входа в некрополь сидел рыжий маленький кот и пил из подтаявшей лужи. Он или точная копия такого кота пил воду из этой же лужи летом, когда я был здесь в последний раз.

Вход в некрополь деятелей искусств оказался платным, и это выбило почву из-под моих ног, в моем-то нынешнем положении. Было ясно, что я не встречу свою могилу среди элитных покойников даже не дореволюционных, а еще дониколаевских времен. Но все-таки раз уж я оказался здесь, нужно было, что называется, ловить момент. Или Carpe diem — как гласит, пожалуй, самый популярный афоризм, избираемый молодыми людьми для первой татуировки.

Если в летнее время платный вход еще мог быть как-то оправдан, то зимой он ничем не отличался от уличного грабежа. Все дорожки утопали в лужах, а надгробные памятники, кроме которых тут и смотреть не на что, были заперты в деревянных футлярах. Казалось, что это не памятники, а стоячие гробы. И покойники внутри них наказаны, отлучены от земли за какую-то провинность. Так в Средневековье трупы преступников бросали гнить на деревьях или закапывали наполовину, чтобы человек так и болтался меж двух миров. Говоря короче, трехсот рублей это зрелище точно не стоило.

Но заколотить сотрудникам кладбища удалось не всех. Должно быть, проблема нехватки древесины, сопровождавшая Петербург на протяжении всей истории, давала о себе знать и по сию пору. Остались участки, где можно было полюбоваться надгробными скульптурами из прошлых веков, сделанными в соответствии с самым экзотическим вероисповеданием. Ацтекские зиккураты, античные боги с черными бороздами на щеках, свиноликие дети с крылышками, вдовы без глаз, скрестившие в молитве руки, герои, боги и демоны, охранявшие покой покойников, каменные копии самих мертвецов, воссевшие или возлегшие на собственные могилы. И всюду — полустершиеся подслеповатые масонские глаза в треугольниках и сучковатые деревья в виде надгробных камней, называемые масонскими крестами.
Единственный встреченный мной Иисус Христос — на могиле у Товстоногова — оказался очень уж изощренным, декадентски изломанным.

Надолго я задержался только у барельефа с сыном надворного советника Пономарева. Мясистый ангел волок его в рыхлую небесную массу, а на земле застыл в умеренно скорбной позе отец, чинно скорбила мать, присевшая на колени, сестра церемонно закрыла лицо руками. До свидания, сынок, брат, до свидания. Что ж, мы погорюем здесь, но умеренно, ведь главное в деле скорби — не потерять лица.

Как только я сделал шаг за пределы некрополя, со всех стороны накинулись нищие, тыча мне в лицо свои изъязвленные руки, покрытые коркой или сочащиеся, как раздавленный фрукт. На перилах сидел спившийся человек, зажимавший рану на голове грязной тряпкой. Он был посиневшим, скукоженным, изможденным, а кровь у него изо лба текла молодая, свежая, яркая. Ворона, наступив на голову мертвому голубю, ела мозги длинными клювом, напоминавшим пинцет. По всему пути до следующего некрополя тянулась православная ярмарка. Частично это была обыкновенная ярмарка с медом, с конфетами, но среди торговок с мокрыми животами были втиснуты и попы, и один из них едва не хватал каждого за руку со словами: «Прикладываемся к иконе Спаса Нерукотворного! Для исцеления души и тела!» «Исцеление души и тела» произносил он приторным ласковым голосом, а икона была мрачная, тусклая, Спас, напоминавший тут молодого Буковски, глядел исподлобья на всех желавших протиснуться в рай по льготе. Лежали груды ладанок и распятий, стояли бочонки с целебными чаями и травяными сборами, казаки продавали нагайки, старушки — соленья и пирожки. Стоял покинутый продавцом прилавок с тоненькими брошюрами о чипизации и других проделках масонов, от которых нам нет и не будет спасения.

<…>

***

Дав себе отдохнуть десять минут, я без малейшей охоты поплелся к метро, чтобы встретиться с Женей. Теперь мне уже казалось, что уверенность, посетившая меня в Комарово, была обманом чувств. Одним из тех наваждений, которые овладевают местными жителями, рождая у них в голове самые экзотические идеи, и причина тут в самом воздухе, в этой густой тишине, поглощающей всякие звуки.

Женя стоял на пересечении двух оживленных улиц, у дверей магазина церковной утвари «Софрино». Посетители, проходя, подвигали его, а он не замечал и снова становился у входа. Он чесался сильнее обычного, вертел лицом, как кот, на которого прыснули из распылителя.

Мы прошлись по Синопской набережной, через Таврический сад вышли к Кирочной и прошли ее целиком, остановившись на набережной Фонтанки, где наблюдали людей, таскавшихся по желтоватому льду без всякого страха. Вернулись и перешли через Литейный мост, соединяющий царственность центра с мрачным, на большого любителя, очарованием Выборгской стороны. Все это время нас поливало зимнее солнце, а Женя, перескакивая с одной на другую тему, беспорядочно говорил.
Я наблюдал за его оживленным лицом. По нему как будто носилась толпа прозрачных насекомых. А в глазах горел бледный огонь. Тусклое, но упрямо светящееся безумие. Женя никогда не умел рассуждать о быте, о простых человеческих темах вроде еды, спорта и отдыха. Он сразу же добирался до глубинных вопросов бытия и небытия, рассматривая их, как до сих пор принято говорить в научной среде, «сквозь призму» — в его случае сквозь призму изощренного онанизма, секса и всех проблем, касающихся мочеполовой и анальной сферы.

Он стал убеждать меня, что писатель Тургенев был пошлый беспомощный беллетрист, но в конце жизни стал настоящим гением. В своих поздних белых стихах. У Тургенева есть стихотворение, в котором лирический герой, дряхлый писатель, лежит на смертном одре, и к нему через окно залезает огромное насекомое, взбирается на больного старика и начинает насиловать. «Вот! — кричит умирающий. — Я, благонамеренный дворянин, писатель Тургенев, и к чему я пришел на закате дней? К тому, что какой-то гигантский жук затрахает меня до смерти».

Позже, вернувшись домой, я прочитал все стихи Тургенева, но не нашел ни одного и близко похожего по сюжету. Но с какой жадностью я искал, хотя и подозревал, что Тургенев вряд ли где-нибудь описал изнасилование насекомым.

Когда мы сели передохнуть в Сампсониевском саду, поднялся неистовый и сумбурный звон колоколов — должно быть, в соборе был нанят новый звонарь, малоспособный, но энергичный. Женя не мог усидеть на месте, шагая кругами вокруг скамейки, он стал говорить о том, что бога отца сменил бог дед. Это добрый старик, но с очень больной простатой. Из-за своих медицинских проблем он совсем отошел от дел, выпустил вожжи реальности, и ничего другого не остается, как взять их в свои руки. А где же эти вожжи находятся, и как их следует брать, и куда в этом случае направлять повозку, на эти вопросы получить ответа не удалось. Увидев еще издалека и, может быть, до того, как он вообще появился на горизонте, свой автобус, Женя, на прощание поцеловав меня в лоб, бросился через дорогу. Не заметив вильнувшей перед ним в последний момент машины, он успел вскочить в дверь и тут же скрылся в толпе пассажиров.

Женя не стремился держать свое состояние под контролем и не особенно доверял таблеткам. Он считал, что они оглупляют его, а его пограничные состояния позволяли заглядывать в те края, куда обычному человеку заглядывать не приходится. У него случались видения и прозрения, которые, вероятно, оправдывали постоянный риск соскользнуть в опасное для него и обременительное для других, очень деятельное сумасшествие.

Я достал телефон и снова взглянул на снимок своей могилы. Все это время я не сомневался в своей психике. Несмотря на неблагонадежную родословную и весь абсурд ситуации, никаких признаков сумасшествия я не ощущал. Я мыслил хотя и не очень умно, но совершенно рационально. А теперь мной овладела новая мысль: может, этот рационализм и есть самый верный из признаков?

Женя несся в холодную пропасть на полной скорости, на своих оливковых, хорошо смазанных лыжах безумия, но что, если в итоге я обгоню его? Темная лошадка, которая сделает мощный рывок в конце. Может быть, это даже затормозит его болезнь. Как, бывает, пьяного человека, впавшего в дикарское состояние, вдруг отрезвляет вид другого пьяницы, того, кто ведет себя еще громче.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Антон СекисовЛимбус ПрессБог тревогиООО «Издательство К. Тублина»
Подборки:
0
0
2006

Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь