Чарли Кауфман. Муравечество

  • Чарли Кауфман. Муравечество / пер. С. Карпова и А. Поляринова. — М.: Individuum, 2020. — 704 с.

Чарли Кауфман уже снискал славу одного из самых талантливых сценаристов Голливуда, а теперь пробует себя в жанре романа, за перевод которого взялись Сергей Карпов и Алексей Поляринов.

Герой дебютной книги — кинокритик-аутсайдер, который намерен явить миру самый длинный фильм в истории, снятый никому не известным режиссером. Но вот незадача: автор «гениальной» картины умирает, а его труд случайно сгорает. В попытках восстановить сюжет фильма герой планомерно впадает в безумие. Среди сумасшествия и бреда — роботы-клоны Трампа, рассуждения о Сокурове, Нолане, гендере и жутковатые разумные муравьи.

ГЛАВА 4

Я подъезжаю к зданию Сент-Огастинского общества сохранения сент-огастинского кинематографа (СООССОК), которое выглядит довольно монструозно и буквально, и образно: оно спроектировано так, чтобы напоминать смесь местной испанской архитектуры с головой Твари из Черной лагуны — возможно, самого известного фильма из всех, с какими ассоциируется Сент-Огастин; в действительности его почти целиком сняли рядом с городом Пáлатка. У здания нет окон, кроме двух, которые символизируют глаза Твари; они расположены на уровне третьего этажа, поэтому в фойе темно, и именно здесь я встречаю куратора Общества, Эв­ридику Снаптем, этакую неваляшку с непропорционально маленькими пальцами и головой.

— Так значит, вы мужчина, — первое, что она говорит. — Я, конечно, читала ваши книги, но ваш гендер оставался для меня загад­кой. По правде говоря, думала, вы женщина.

— Что ж, приму это за комплимент, — говорю я, чтобы сказать хоть что­-нибудь и еще потому, что никто не уважает женщин боль­ше меня.

— Не уверена, что именно это имела в виду, но… — Она изобра­жает какой-­то смутный и нетерпеливый жест в духе «не важно». Словом, к делу.

И она ведет меня по коридору и по лестницам.

— Хранилище в подбородке, — говорит она. — Мы говорим «подбородок», потому что это как бы подбородок Твари. Вы, возможно, заметили, что здание построено в форме головы Твари из Черной лагуны; фильм сняли в Палатке, неподалеку отсюда. В об­щем, ваши материалы уже на месте. Из подбородка ничего нель­зя выносить. Когда будете готовы посмотреть материал, выходите из подбородка на первый этаж, в левую жабру. Следуйте указателям.

Не забудьте закрыть подбородок. В левой жабре — Первый кино­зал. Это слева, если смотреть из глаз Твари, то есть как если бы вы и были Тварью. Но у нас тут четкие указатели. Если заблудитесь, звоните мне на мобильный, я за вами приду. Хотя вы вряд ли за­блудитесь. Тут четкие указатели. Левую жабру мы всегда оставляем открытой. Не закрывайте, когда уйдете. Это из соображений пожар­ной безопасности.

Она отпирает подбородок, я захожу, и она закрывает дверь у меня за спиной, оставляя наедине с запрошенными материалами. Вижу на стенах под потолком три камеры наблюдения. Тут все серьезно.

Моя монография под названием «Наконец­-то я соответствую: гендер и трансформация в американском кинематографе  будет — возможно, самоочевиднокритическим экскурсом в историю трансгендерности в американском кинематографе. Первый заре­гистрированный фильм на эту тему — как ни странно, «Очарова­ние Флориды», снятый в 1914 году здесь, в Сент-Огастине. Логлайн фильма: «Молодая женщина проглатывает волшебное семя и превращается в цисгендерного гетеронормативного мужчину — или, по крайней мере, становится похожа на цисгендерного гетеронормативного мужчину со всеми вытекающими цисгендерными гетеронормативными манерами (man-ерами!) и желаниями. Ее жених в конце концов тоже пробует волшебное семя и начинает жеманничать в чепце и платье, пока за ним гонятся разгневанные горожане». Этот фильм — потрясающая капсула времени, и он задаст тон всей моей книге.

Я сразу перехожу к делу и погружаюсь в записные книжки ре­жиссера Сидни Дрю. «Что это значит — быть женщиной и почему? — прозорливо написал он ровно сто лет назад в этот день. — Именно эту тему мы должны раскрыть в нашем фильме. Быть женщиной — это простая случайность судьбы или же призвание, возможно, высшее? Вот доказательство гибкости человеческой природы: простое волшебное семя способно изменить биологическое чудо, которое мы называем женщиной. Вполне вообразимо, что в отдаленном будущем ученые изобретут подобное семя, хотя, скорее всего, они назовут его "таблеткой", или, возможно, оно появится в виде мази. Скольким повезет оказаться в это время на Земле, дабы испробовать эту таблетку, или мазь, или, быть может, припарку? Уверен, многие будут сгорать от нетерпения в надежде на своей шкуре почувствовать, как воспринимает мир другая половина населения. Тиресий, известный нам из древнегреческой мифологии, по желанию богини Геры пережил превращение и много лет жил в женском теле, после чего заключил, что сексуальное удовольствие женщины в девять раз сильнее мужского. Я бы без сомнений принял таблетку, или выдавил мазь себе в анус, или наложил припарку себе на фаллос, или что там еще сказал бы мой лечащий врач. Меня подстегнуло бы любопытство».

Я массирую переносицу большим и указательным пальцами. Записная книжка Дрю разочаровывает, она сумбурная, бессвязная, фетишизирующая. Я нахожу показательным тот факт, что Сидни Дрю выступал на сцене в составе дуэта «мистер и миссис Сидни Дрю», таким образом полностью скрыв личность своей жены Глэ­дис Рэнкин. После смерти Рэнкин ее заменила вторая жена Дрю, Люсиль Маквей, которая стала (барабанную дробь, пожалуйста!) миссис Дрю, утратив свое имя, как и предшественница. Надеялся ли Дрю, что, приняв таблетку, он скроет и себя от публики, ста­нет не более чем приложением к мужчине? Подозреваю, настолько свою фантазию о женской инкарнации он не продумывал. Я пере­бираю документы на столе, пока не нахожу записную книжку Эдит Стори. Эта актриса (я предпочитаю гендерно­нейтральное слово «актист_ка», но мой редактор считает, что его время еще не пришло) сыграла в фильме мисс (миз) Лилиан Трэверс, Ж→М. Открываю на случайной странице и нахожу там: «Я втайне изучила движения мужчин. Во время ходьбы они склонны расправлять плечи. Мы, леди, так не делаем, мы дефилируем. Я попытаюсь изобразить эту маскулинную поступь, она кажется мне уверенной и сильной, иными словами — маскулинной».

Боюсь, мисс Стори столь же невежественна, как и ее режиссер. Я вздыхаю и в качестве награды за проделанную работу даю себе небольшую передышку, чтобы проверить почту. Проверить фейс­бук. Проверить твиттер. Проверить сайты, на которые частенько захожу: «Клипборд», «Чепстик», «Нимрод», «Аномалии Уильяма», «Мальчик для битья», «Отчет Клерков», «Пептиды», «Голливудский блуд», «Пимблтон», «Ворк­а­дудл», «Чим­чим­шери», «Поли­тех», «Архивы Бетти Буп» и «Только для девушек».

Пишу в дневнике:

Дорогой Дневник, сегодня мне исполнилось 58 лет, и никто мне даже письма не написал. Моя девушка сейчас, наверное, занята на съемках, у нас с ней значительная разница во времени, поэтому пока я не теряю надежды. Только 43 поздравления в фейсбуке. Среднее количество поздравлений в фейсбуке — 79. У меня на 36 меньше —возраст Христа, когда он умер, плюс три. Совпадение? Чувствую себя одиноким.

Такой упрощенный подход Дрю и Стори к пониманию гендера для меня огромное разочарование. Можем ли мы действительно свести наши размышления о гендере лишь к отличиям в скелетной структуре? Что насчет мужчин с широким тазом? Разве мы, носи­тели тазов пошире, уже не мужчины? А широкоплечие женщины? Можно ли свести определение гендера к гениталиям? Что насчет интерсекс­людей? Можем ли мы свести всё к противопоставлению ХY и ХХ? Что насчет живущих среди нас ХХY? ХYY? YYY? XYXYX? Или редких, но оттого не менее человечных Z? Современные науч­ные доказательства говорят нам, что четких границ не существует и что любая попытка систематизировать гендер — это не более чем биологический фашизм. Гитлер бы гордился.

Перерыв на почту.
Перерыв на фейсбук.
Ничего.
Я знаю, что если бы у меня сегодня родился ребенок, то я бы растил его как theyby* — без указания на пол; я бы не сообщал пол ребенка никому, включая их самих. Когда мы воспитывали наших детей, этот прекрасный вариант еще не был доступен, и я думаю, что мои дети очень пострадали.

Мой пышноволосый брат Лавуазье снова пренебрег возможностью написать мне простое «С днем рождения». Он хоть когда­-нибудь был с афроамериканкой? Сильно сомневаюсь. Поэтому, несмотря на его очевидный успех и тягу к сексуальным достижениям — что само по себе довольно проблематичное поведение в отношении женщин, — он не бунтарь. Он остался внутри безопасных гра­ниц расовых предписаний. Да вот хоть с мужчиной он когда­-ни­будь был? Только не он! Несмотря на свою шевелюру и невероятно успешный бизнес по продаже вина. Я — бунтарь. Не то чтобы я был с мужчиной, но я мог бы. Я влюбляюсь в людей, а не в части их тел. Я мог бы быть с мужчиной! Или даже — я бы даже не спрашивал. Пусть это будет сюрпризом.

Чтобы справиться с гневом, я поглубже закапываюсь в гору до­ кументов. Подавляю гнев работой. Мое время настанет лишь в слу­чае, если я не собьюсь с пути. Я обнаруживаю, что в хранилище со­держатся схемы Дрю, выписанные от руки цитаты из стихотворений Уитмена, пропорции бедер к плечам мужчин и женщин. Тут следует обдумать возможную мотивацию Дрю. Быть может, у него само­го(ой)(тона) были проблемы с гендерной дисморфией, дисфорией, дистрансией, дистендией? Этот список дис­ов, с каким мы, к сожа­лению, вынуждены жить, можно продолжать. Таково уж человече­ское животное. Какое жалкое существование. Никто из нас не со­впадает до конца со своим физическим «я», со своей предписанной идентичностью. Наше лицо — это лицо, которое мы показываем миру, как сказал мой врач во сне. Наше тело — это тоже лицо, ко­торое мы показываем миру. Как и наши гениталии. Если в глубине души я считаю себя или хотя бы верю в то, что я субтильная двад­цатилетняя вайфу с шокирующе большими и проникновенно­пе­ чальными глазами, надутыми губками, возможно, с очаровательной «мальчишеской» стрижкой, маленькой упругой грудью — тут мой размер груди очень зависит от настроения, — значит, я не вот это все? Возможно, иногда я чувствую себя фигуристым и мягким, даже с широким тазом (шире, чем сейчас), с пышной задницей, за кото­рую не грех и ухватить (но только с моего согласия!). Возможно, иногда я — бегунья, гибкая, с маленькой грудью. Возможно, ино­гда я пацанка. Зову мужчин «приятель», и это кажется им очаровательным. Возможно, я секретарша, которая заботится о том, что­бы всем было хорошо. Варю кофе. Пеку печеньки, чтобы принести в офис. Если таким себя вижу я, значит, я настаиваю, чтобы таким меня видели и другие. Разве нас не должны видеть такими, какими мы хотим, чтобы нас видели?

*Theyby — от слов they (гендерно-нейтральное местоимение «они») и baby («малыш»).

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: Чарли КауфманАлексей ПоляриновIndividuumМуравечествоСергей Карпов
Подборки:
0
0
2526

Закрытый клуб «Прочтения»
Комментарии доступны только авторизованным пользователям,
войдите или зарегистрируйтесь