Данни Ваттин. Сокровище господина Исаковица

  • Данни Ваттин. Сокровище господина Исаковица / Пер. с швед. А. Савицкой. — М.: АСТ: Corpus, 2015. — 288 с.

    В автобиографической повести шведского писателя Данни Ваттина описано путешествие деда, отца и внука через всю Европу в маленький польский городок, где до Второй мировой войны жили их предки. По семейному преданию, прадед автора, сгинувший в концлагере, закопал клад у себя во дворе, и потомки надеются его найти. Эта невыдуманная история написана просто и доверительно, подтверждая, что следы трагедий прошлого не стираются на протяжении многих поколений.

    Трое мужчин в одной машине

    — Через пятьсот метров поверните налево. Механический голос из телефона на переднем сиденье понемногу начинает меня раздражать. А ведь мы успели проехать еще не более пары километров.

    — Правда, здорово? — с энтузиазмом говорит отец. — Он подстраивается по мере того, как мы едем, и всегда находит самый быстрый путь. Если, например, где-то пробка, он перестраивается на другой маршрут.

    Я бросаю взгляд на дисплей телефона. Там видно дорогу, где мы находимся, и ту, куда нам надо свернуть, и больше ничего.

    — Нельзя ли его перенастроить, чтобы мы видели, где находимся по отношению к месту назначения? —  интересуюсь я. — А то сейчас мы не имеем об этом никакого представления.

    Отец качает головой и обращается к внуку, который сидит рядом с ним на переднем сиденье, поскольку его легко укачивает.

    — Твой папаша не разбирается в таких замечательных штуках, — говорит он. — Он типичный ретроград. У вас дома ведь нет даже телевизора.

    — У нас есть компьютер, — протестую я с заднего сиденья. — Телепередачи можно смотреть по нему. Я хочу знать, куда мы направляемся, а не просто тупо следовать стрелочкам на экране.

    — Мы едем в Карлскруну, — сообщает отец. — Паром идет оттуда.

    — Это мне известно. Но туда мы прекрасно можем добраться и без говорящего телефона. Достаточно просто выехать на Е-4, свернуть в нужном месте, и дорога приведет нас прямо к цели.

    — Вот именно, — говорит отец, — надо свернуть в нужном месте. Поэтому-то у нас и включена эта программа, а кроме того, с ней веселее. Правда, Лео?

    Сын бормочет в ответ что-то неразборчивое. Он настолько усталый, что почти спит, и уж точно не имеет никакого желания вмешиваться в наш спор.

    — Что с ним такое? — спрашивает отец.

    — Он устал, — отвечаю я.

    — Через сто метров поверните налево, — возвещает механический голос.

    — Давай хотя бы отключим звук, — предлагаю я.

    Отец качает головой, демонстративно глубоко вздыхая.

    — Хорошо, что ты художник, — говорит он мне. —  Поэтому люди считают тебя прогрессивным, а не ретроградом.

    Машина достигает перекрестка, и отец сворачивает налево, на Е-4. Погода стоит прекрасная, и я, несмотря на перебранку, рад, что мы здесь. Насколько мне известно, мы с отцом впервые предпринимаем нечто подобное. Возвращаться вместе — трое мужчин в одной машине — к нашим истокам, в попытке вернуть то, что принадлежит нам по праву, очень здорово. День для начала поездки просто замечательный. Все тихо и спокойно, приятный ритм нарушает только металлический голос, то и дело сообщающий, как нам ехать. Но в такой день можно и потерпеть.

    Мы на хорошей скорости минуем Соллентуну и Ульриксдаль и подъезжаем к Сольне1, где, когда я был маленьким, жили родители отца. Мне всегда нравилось ездить к ним в гости, в квартиру на улице Росундавэген, есть приготовленные бабушкой Соней оладушки с изюмом и общаться с дедушкой Эрвином. В то время мы много всего делали вместе. Ходили на озеро Росташён кормить птиц или слушали пластинки с операми. Дедушка обычно подпевал. У него был хороший голос, низкий и сильный, и когда он пел, взгляд у него всегда становился слегка мечтательным и отсутствующим. Будто он на самом деле пребывал где-то в другом месте. Однако кульминация наших визитов наступала, когда мы с дедушкой спускались на лифте в имевшуюся в доме комнату для пинг-понга, чтобы сыграть партию. Ходили мы туда почти во всякий мой приезд, с тех пор как мне было совсем немного лет, до того как я стал подростком. Дедушка играл довольно хорошо, и поначалу я в основном проигрывал, но с годами положение стало все больше выравниваться. В этой комнате мы с ним проводили напряженные матчи, но ни один из них не сравнится с последним. Его я не забуду, даже если доживу до ста лет.

    Помимо пинг-понга, я очень ценил атмосферу в доме родителей отца. У них всегда бывало так спокойно, никто не зудел, не ругался, и никого понапрасну не оскорбляли. Напротив, говорили там вообще не слишком много, как хорошего, так и плохого. Впрочем, я об этом особенно не задумывался. Я ведь все-таки был ребенком и воспринимал мир и присутствовавших в нем людей как нечто само собой разумеющееся. Кроме того, меня занимали более интересные вещи, скажем, пытаться поднять дедушкины гантели или подсматривать за ним, когда он совершал особый и несколько своеобразный ритуал, укладываясь вздремнуть.

    — Знаешь, — говорю я Лео, когда мы проезжаем Сольну, — мой дедушка Эрвин обычно спал после обеда с трусами на голове.

    — Не с теми, которые носил, — вмешивается отец. —  На голове у него всегда бывали чистые трусы.

    — Почему? — спрашивает сын.

    — Никому ведь не захочется надевать на голову грязные трусы. Во всяком случае, в моей семье, но с твоим папашей, возможно, дело обстоит иначе, — отвечает отец, выразительно глядя на меня. — Его трусы могут угодить куда угодно.

    — Зачем он надевал трусы на голову? — интересуется Лео.

    — Вероятно, чтобы становилось темнее, — говорит отец. — Впрочем, он не всегда пользовался трусами. Только когда под рукой не оказывалось ничего другого.

    — А когда ты был маленьким, он это тоже проделывал? — спрашиваю я.

    — Конечно. Он соблюдал сиесту ежедневно.

    — С трусами на голове? — спрашивает Лео.

    — С чистыми трусами, — уточняет отец. — В то время мы все-таки были приличной семьей. Это потом, очевидно, что-то пошло не так, принимая во внимание поведение твоего папаши. Тебе ведь известно, что однажды в ресторане он высморкался в скатерть?

    — Это была салфетка.

    — Тканевая салфетка, — поправляет отец, — а они предназначены для того, чтобы вытирать рот, а не сморкаться. Представляешь, как противно было тому, кому потом пришлось заниматься твоими соплями?

    — Я не виноват, — оправдываюсь я. — Я просто продукт своего воспитания.

    — Не сваливай свою вину на других.

    — Это же правда. К сожалению, я не из такой приличной семьи, как ты.

    Отец поворачивается к Лео с наигранным отчаянием в глазах.

    — Знаешь, Лео, — говорит он, — некоторым хорошее воспитание ничего не дает. Но не волнуйся, если твой папаша будет вести себя слишком противно, ты всегда сможешь переехать к нам. У тебя, кстати, есть жвачка?

    Жвачка у Лео имеется. В огромных количествах. По его словам, когда жуешь, меньше укачивает. Он достает купленные нами два больших пакета и угощает всю компанию, что заставляет его спутников на мгновение умолкнуть.

    Пока мы жуем, я раздумываю над словами отца и должен признать, что он кое в чем прав. Он действительно происходил из хорошей семьи, знавшей толк в этикете. У них не говорили о таком, что могло восприниматься как неприятное или щекотливое. Вероятно, отчасти поэтому мы так мало знаем об их прошлом. Нам ведь даже неизвестно, как дедушке удалось перебраться в Швецию.

    Пытаясь разузнать побольше, я перед поездкой обзвонил нескольких его старых знакомых. Но оказалось, что они тоже ничего не знают о его прошлом. Дедушка просто-напросто об этом не говорил. А если что-то и говорил, сказала одна из женщин, с которыми я связывался, то она позабыла.

    — Понимаешь, это было так давно, — сказала она. —  Больше семидесяти лет назад. Когда мы еще были молодыми.

    Главной проблемой для евреев в то время было не то, что они не могли покинуть Германию, поскольку это им еще разрешалось. Нацисты тогда еще не выработали окончательного решения и с удовольствием избавлялись от «паразитов». При условии, что те оставляли свое имущество и могли предъявить разрешение на выезд в другую страну. Проблема заключалась в том, что ни одна из стран не хотела их принимать. Швеция, в частности, проводила в отношении беженцев очень жесткую политику: чтобы не впускать евреев, был разработан ряд бюрократических процедур, например заполнение формуляра, где вновь прибывших беженцев обязывали указывать, арийского они происхождения или нет. Кроме того, мы относились к тем странам, которые тверже всех настаивали на том, чтобы всем евреям в паспорта ставили штамп с буквой J. Маленькая изощренная административная мера, которая помимо того, что упростила отказ еврейским беженцам на границе, стоила жизни многим тысячам людей. Стоявших за такими порядками политиков и бюрократов, несомненно, поддерживало общественное мнение. Ибо как только еврей пытался сюда приехать, его встречала непробиваемая стена сопротивления. Так, например, в 1934 году ходатайство еврейского врача о разрешении на практику в Швеции вылилось в то, что треть шведских врачей вышла в знак протеста на демонстрацию. Даже еврейская община не хотела нас здесь видеть из боязни, что слишком большое количество беженцев вызовет негативное отношение к тем евреям, которые уже живут в Швеции. Мы были настолько нежеланными, что даже мы сами не хотели нас впускать.

    Однако, несмотря на сопротивление, небольшие возможности периодически все-таки открывались. Так, после Хрустальной ночи 1938 года Швеция, чтобы обеспечить себя дешевой рабочей силой, разрешила сотне евреев въехать в страну на ограниченный период времени и работать в сельском хозяйстве.

    Таким образом сюда попал мамин отец — дедушка Эрнст. Весьма вероятно, что папин отец — дедушка Эрвин — оказался здесь точно так же, поскольку, по словам маминой матери, они познакомились друг с другом в провинции Сконе в конце тридцатых годов. Лет за тридцать до того, как их дети — мои мать и отец — познакомились во время встречи двух пар в Стокгольме.

    Как дедушка Эрвин потом перебрался в Стокгольм, я не знаю. Но как-то перебрался и уже там встретил бабушку Соню. Получилось так, что бабушка забеременела, и им пришлось пожениться. И в 1943 году, в разгар войны, родился мой отец.

    Не знаю, поменял ли уже дедушка к тому времени фамилию с Исаковиц на Ваттин, или это случилось сразу после рождения отца. Знаю только, что он боялся того, что происходило в Германии и что немцы придут в Швецию. Возможно, поэтому он так и поступил. Поменял фамилию и дал своему первенцу самое шведское имя из всех, какие, вероятно, когда-либо давали ребенку немецкого еврея, — Ханс-Гуннар.


    1 Пригородные районы Стокгольма.

Дата публикации:
Категория: Отрывки
Теги: CorpusДанни ВаттинСокровище господина Исаковица
782